— Хоть бы деревом покрыли ступени эти дурацкие, — сказала Аделина вполголоса. — Всю жопу себе отморожу.

— А ты не сиди, чего расселась, — также вполголоса заметил ей Эдуард.

— Колени затекают, если стоять все время.

— Тебе не угодишь.

— Тише, — предупредил Милн. — Разговорились.

— А если он до завтрашнего утра будет там с Демичевым торчать? — осведомилась Аделина. — Может, лучше сунуться?

— Из тебя бы вышел замечательный боевик, — сказал Эдуард. — Таким дурным всегда везет, ни пули их не берут, ни бомбы им на башку не падают. Идет, сволочь, напролом — и, самое удивительное, доходит иногда до цели. Русский боевик Аделина. Квинтессенция инициативности.

— Дурак ты, Эдька. Ты вот, инициативный, и Седрик, тоже инициативный — так бы и сидели в баре, пока бы вас не пришили. Ну, тебе-то, может, и простительно — сидеть да ждать чего-то, это русская традиция, историческая. Но Седрик…

— Тише, — снова сказал Милн. — Не напускайтесь на меня почем зря, барышня, а то обижусь ведь.

— Да уж обижайтесь, пожалуй. Хоть какие-то эмоции проявите. Пора бы уж.

— У меня эмоции проявляются медленно, — сообщил Милн. — Это тоже русская традиция.

— Я вот думаю… — начал Эдуард.

— Видите, — перебил его Милн. — Эдуард думает. Я тоже думаю иногда.

— Где это вы так по-русски научились говорить? — спросил Эдуард.

— А у меня отец русский.

— Как это? — удивилась Аделина.

— Что — как?

— Как у вас может быть русский отец?

— Так же, как и у вас.

— У меня отец еврей, — не растерялась Аделина.

Эдуард и Милн одновременно закусили губы, чтобы не заржать. Аделина хихикнула.

— Вы это серьезно? — спросила она. — У вас действительно русский отец?

— Да, — заверил ее Милн.

— Пиздит он, — сказал Эдуард.

— Эдька, не глупи.

— Хороший мужик, кстати говоря, — добавил Милн. — Художник. Носило его по всему свету. Он сперва не знал, что я у него есть. Объявился, когда мне было восемь лет. И пристроился где-то рядом. Я его любил очень. Года три к нему бегал каждый день, он мне всякие сказки расказывал-показывал. Читать научил.

— По-русски?

— В общем-то и по-английски тоже, и по-французски. Вообще он образован неплохо для русского художника. А потом уехал. Художники такой народ. Непостоянны оне.

— Пиздит, пиздит, не слушай его, Линка, — сказал Эдуард. — Милн, не вешайте девушке лапшу на уши. Блядь, действительно продувает здесь. Вот же догадались — из бетона гостиницы лепить, в этих-то широтах.

— Что ж им, из пластилина их лепить, что ли? — спросил Милн.

— Зачем же. Есть кирпич, есть известняк, да и деревом края не обижены, утеплить где…

— Строитель, — заметил Милн.

— А что?

— А вы разве не слышали блистательную речь Некрасова?

— Это которую?

— Ту, где он говорил, что строительство зданий без учета географии и демографии и еще чего-то уходит в прошлое вместе с нефтью.

— Слышал, ну и что?

— Мы ведь с вами, Эдуард, профессиональные слушатели. Нас учили слушать и запоминать.

— Это вы к чему?

— Странно как-то. Захолустный городок. Ближайший центр — Новгород, в десяти километрах, город очень провинциальный, очень неделовой. Зачем-то в захолустном городке строится многоэтажная гостиница, на обогрев которой зимой нужно тратить колоссальное количество энергии — поскольку, как вы сами заметили, бетонные блоки в этих широтах — глупость, тепло не держат. На что рассчитывали строители гостиницы? Каких гостей ждали? Туристов? Но туристы никогда не слыхали о Белых Холмах. Бизнесменов? Но разъезжие бизнесмены, у которых могут быть дела в Новгороде — а таких мало — остановятся в Новгороде, а не в Белых Холмах. Но даже сам Некрасов, светоч наш, не нашел ничего удивительного в том, что посреди чиста поля, окруженного болотами, стоит этот бетонный сарай.

— Вам этого не понять, Милн, — сказал Эдуард, подыгрывая. — Это русский размах. Гостиница — только начало. Увидите, через год-другой, когда область утвердится в своей полнейшей независимости, тут за речкой построят международный аэропорт.

— С бассейном, — добавил Милн.

— То есть… — начала было Аделина и замолчала.

— Ну, ну? — поддержал ее Милн.

— Вы оба… пересмешники… умники хуевы… хотите сказать, что этот… сарай… принадлежит Тепедии?

Помолчали.

— Умом вы не бедны, барышня, — сказал Милн.

— А Хьюз-то прав, — откликнулся Эдуард. — План был запасной, но все равно его привели в действие, может и стихийно — не знаю. По англо-американскому образцу. Тепедия строила себе Камелот. Самый известный город в стране не должен быть этой страны столицей. Так?

— Все так, — подтвердил Милн. — Вот только есть один момент, который Хьюз упустил — а все потому, что мы ему не все рассказали, и мы еще об этом пожалеем.

Возникла пауза.

— Да, есть такой момент, — согласился Эдуард мрачно.