— Какой катер?

— Непотопляемый. Двухместный.

— Э…

— Да?

— Вообще-то наверху стоит вертолет, — сказал Демичев.

— Погода нелетная на дворе. Буря. Осадки. Кроме того, вертолет этот, кажется, упал давеча.

— Куда упал?

— На тротуар. И раскололся. И, кажется, взорвался. Надо было брезентом закрывать.

— А нельзя…

— Нет.

— Что — нет?

— Вы хотели взять с собой кого-то. Нет, детка, увы, нельзя. Я бы тоже кое-кого взяла с собой. И уж точно не вас. Есть у меня тут один на примете…

Все — Марианна, Стенька, Пушкин, отец Михаил, присоединившиеся к ним Нинка с привратником — обернулись, когда в бар, не помня себя, вбежала неровной рысью телеведущая Людмила. Полуголая, босая, с разбитым ликом, с запекшейся в волосах кровью, запричитала в голос студийным контральто:

— Эдик! Где Эдик?! Эдик, спаси меня!

Отец Михаил встал и протянул к ней руку.

— Где Эдик? — повторила она. — Он меня убьет! Где Эдик?

— Эдик сейчас придет, — пообещал отец Михаил, снимая пиджак. — Вот, накиньте, а то холодно.

— Нет! Он меня убьет! И вас всех тоже!

Отец Михаил терпеливо ждал, держа пиджак в руках. Марианна, чуть придя в себя, нарушила Третью Заповедь, и это как-то подействовало на Людмилу, вывело ее из узконаправленности мысли.

— А? — сказала она.

Отец Михаил шагнул к ней. Она позволила ему накинуть ей пиджак на плечи. Он ласково но настойчиво повлек ее к столу.

— Сгинь, — сказал он Стеньке, и Стенька поспешно пересел к суетящемуся, то привстающему, то снова садящемуся, Пушкину.

Отец Михаил усадил Людмилу между собой и Марианной таким образом, чтобы быть между женщинами и входом. Затем он посмотрел на стол, и Пушкин тут же макнул в стакан салфетку и протянул священнику.

— Нас всех убьют, — сказала Марианна убежденно.

— Возможно, — согласился отец Михаил. — Тем не менее, на все воля Всевышнего.

— Это вот… — начал было Стенька.

— Заткнись, — сказал отец Михаил.

В вестибюле раздалось несколько выстрелов. Стенька вскочил на ноги. Нинка, до того смотревшая на всех круглыми глазами, завизжала, а привратник и Пушкин, ненужно пригнувшись, стали пробираться к проему. Оба знали про себя, что они трусы, а у трусов есть лишь два способа существования — подчиняться трусости или преодолевать ее действием. Вот и пошли оба — смотреть, что происходит. Привратник, легче и моложе Пушкина, дошел до проема первый, и входящий в сопровождении двух людей в хаки бармен Олег сходу сбил его с ног яростным ударом в глаз. Пушкин, оказавшись чуть сбоку, у стойки, преодолел трусость еще раз, захватил со стойки пустую бутылку с намерением использовать ее как холодное оружие для ближнего боя в закрытом помещении с ограниченным пространством для маневрирования, но в этот момент один из людей в хаки выстрелил, не целясь, из пистолета — и Пушкин, ударившись головой о стойку, упал на пол.

— Иди сюда, стерва, не прячься за попом! — потребовал Олег.

Отец Михаил встал, закрывая собой Людмилу. Завизжали одновременно Марианна и Нинка.

За спиной Олега и двоих в хаки раздался вдруг голос — Эдуард спокойно и зычно, как маститый поэт перед микрофоном, отчеканил:

— Олег Кречет, вы арестованы. Бросайте оружие. Все трое.

Свет погас. Сразу за этим на тысячную долю секунды запоздав, разразился взрыв — возможно, в подвале, возможно рядом с гостиницей — в любом случае, пол и стены дрогнули, посыпалась со столиков, стойки, и полки за стойкой стеклотара. Эдуард, боясь в темноте попасть в кого-нибудь помимо Кречета и потом об этом пожалеть, рванулся вперед. Справа закричали, он схватил кого-то, кто-то сзади больно ударил его в позвоночник. Снова завизжали женщины. Раздался выстрел, вспышка осветила помещение, но в чудовищном хаосе мечущихся тел нечего нельзя было понять. Затем от проема дали автоматную очередь — очевидно, поверх голов, и сразу включился снова свет. То ли генератор в подвале оправился от шока, то ли взорвалось не в подвале — бар осветился.

Неудавшаяся барыня Аделина стояла в проеме с автоматом наизготовку.

Стенька, сообразив, что держит мертвой хваткой вовсе не Кречета, и даже не одного из людей в хаки, а пытающегося придти в сознание Пушкина, сполз с него и встал на ноги, озираясь. Эдуард взглядом оценил обстановку, кинулся к двери в банкетный зал, распахнул ее. Пусто. Нет, они ушли — мимо Линки — в вестибюль. Линка стоит в проеме с гаубицей в руках, ничего не заметила — и то благо. Не хватало только, чтобы Кречет ее пришил. Партизанка хуева.

В коридоре, ведущем в подсобное помещение, неожиданно включились сразу две лампы дневного света, и Милну пришлось, чуть отклонясь, взять крадущегося и ничего не подозревавшего рядового Щедрина за шиворот и, ворочая у него перед носом пистолетом, сказать:

— Шшш!

Рядовой Щедрин опустил автомат.

— Ты с кем? — глупо и тихо спросил Милн, тут же обругав себя за идиотский вопрос.

На поверку вопрос оказался вовсе не идиотским.

— Предатели, сволочи, — тихо ответил Щедрин.

— Понятно. Парень, не дергайся. Где Демичев?

— Так я тебе и сказал.

— Кретин! Нужно его спасти.

— Поверю я тебе, как же.

— Поверишь. Нам здесь без Демичева не жить — никому, понял? А его сейчас пристрелят.

— Предатели.

— Дурак.

В пятнадцати метрах от них распахнулась дверь. Выбежавшие в коридор возможно не ожидали, что будет светло. На обоих были облегающие водолазные костюмы синего цвета, выделялись только глаза и носы. Один из выбежавших среагировал — поднял пистолет. Милн поднял свой пистолет одновременно с выбежавшим. Но ни Милн, заподозривший, в чем дело, ни выбежавший, увидевший негра — не выстрелили. Немая сцена продлилась бы еще несколько секунд, но Щедрин, не оценивший драматизма, нажал на спуск. Затрещала очередь, и выбежавший с пистолетом, все внимание которого направлено было на Милна, упал на спину. Милн выбил из рук Щедрина автомат, впечатал Щедрина в стену, и кинулся к водолазам.