Здесь Аншлаг от бродяжки снова отбился и к воротам идет, гласит радостно:

– Мы клад нашли, атаман, самый настоящий!

Башка на миг голову от сражения отвернул, сказал через зубы:

– Кто ищет, тот найдет.

А как отвлекся, так перед ним разбойное рыло возникло. Ощерилось злорадно и стало убивать Башку. А только не успело. Между ними третий явился, Башку за руку взял и назад отодвинул, а сам впереди встал. Вся расстрельная порция ему досталась, да ничем не повредила.

Разбойное рыло в ужасти отступило и в кусты укатилось. А монах руку Башки отпустил и без оглядки с холма вниз пошел. Лихие головы в него постреляли сначала, а потом бросили и вслед ему смотрели, устрашась. Монах к озеру спустился – и вроде шел медленно, а у берега скоро оказался.

Аншлаг к Башке подбежал, и бродяжка рядом встала, а за ними Студень приковылял, утомившись войну вести. Все на монаха, как один, глядят. Вот он на воду ступил и пошел прямо по дивному озеру, аки посуху, чуть поверхность колышет.

Башка в сотрясении пукалку свою автоматную кинул и за ним рванулся. Бегом до берега добежал и по воде помчался, будто полетел, а только через пять метров бултыхнулся и стал тонуть. Забыл, верно, как плавать.

Студень ему на выручку бросился, сам сраженный и будто кипятком ошпаренный. Тут уже мигалки запиликали, и от машин возле холма сразу тесно стало, а лихим головам обидно. Милиционерия повыпригивала и всех разбойным рылом в землю положила. Студень Башку на берег вытянул, и на них тоже кандалы нацепили. А только здесь снова у всех головы посрывало.

Монах посреди озера шел, и ему навстречу из воды город встал, лучезарный и на солнце золотом сияющий. Воздвиглись у всех на виду шатры цветные, маковки резные, купола огневые, красой неописанной на все стороны расхвалились и стоят, глазам радость несут. Перед монахом ворота городские раскрылись, и вошел туда, пропал из зрения.

Милиционерия, рты раскрывши, на диво глядит, лихие головы землю жуют, Студень с Башкой свое переживают. А тут еще к холму три богатыря подходят, с богатырского сна пробудившись.

Первым на поляне Никитушка глаза продрал после ночных трудов, да Ерему растолкал, а Афоню они уж вдвоем на ноги подымали сильными приложениями.

– Что за комары мне на ухо звенят? – прозевался наконец Афоня.

Ерема ему отвечает:

– Стреляют.

Афоня прислушался и говорит:

– Ну и пусть себе стреляют, не богатырское это дело, пальба бестолковая.

– Надо бы посмотреть, а вдруг сгодимся, – отвечает Ерема.

– Как будто у монастыря шумят, – тревожится Никитушка.

– А завтрак?! – сдосадовал Афоня. – Я на пустое брюхо с супостатами не воюю.

– Твоя сила не в брюхе, – напомнил ему Ерема.

За таким разговором из лесу вышли и к монастырскому холму в обход озера направление взяли.

– Откуда там стена вокруг взялась? – присматривается Никитушка и богатырей торопит.

А все равно к делу не поспели, только к шапочному разбору, да главное все же не пропустили. Как дивный город из воды встал, залюбовались им, а к монастырю пришли, тут краса неописанная попрощалась и скоро совсем в озере скрылась, как не было ее. А все же была. Милиционерия в таком явлении врать не станет, разбойные рыла подавно. Все ее видели, у кого глаза на месте, и никто не умолчал, у кого язык от изумления не проглотился.

Богатыри побоище оглядели, разложенные по земле рыла обозрели, мертвых и поврежденных пересчитали. А раненых по докторским мигалкам уже расфасовывали и отвозили.

– Что за дела тут лихие? – спрашивают богатыри.

– А вы кто такие будете? – им говорят. – Документы свои объявите.

А сами на Афоню хмурятся, больно здоров человечище, вдесятером его не уложить.

– Да мы люди мирные, – говорит Ерема, – мимо проходили, дивом на озере любовались.

– Мы тоже любовались, – отвечает ему главный милицейский начальник, да не такой главный, как Иван Сидорыч был, помельче. – А только бумага у нас есть, чтоб взять под арест двух верзил и одного недоросля, подсобников бритых голов, потому как оные подсобники перекачку особо опасным образом ночью разнесли и заморским служащим урон сделали.

– А вот пусть они свою заморскую службу и несут у себя за морем, – ворчит Афоня.

– Да разве у нас головы бриты? – добродушествует Ерема. – Мы только бороду бреем.

– Вижу, вы птицы не простые, – задумчиво молвил тут милицейский начальник, к особому значку у Еремы на груди глаза устремивши, и спрашивает с надеждой: – А может, сами в отделение пройдете?

– Да нет уж, – говорит Ерема, – у нас еще дел по горло, вы как-нибудь сами разберитесь со своими бумагами.

А Никитушка, на Студня и Башку уставимшись, спрашивает: