– За что в кандалы попали?

Студень на монастырь вверх кивнул:

– За это самое. – И вздохнул: – Стену жалко, порушили.

– Они? – показал Никитушка на разбойные рыла.

– Они, – отвечает Студень.

– А стена ваша?

– Наша.

– Как это вам взбрело? – удивился попович.

– А про Черного монаха слыхал?

– Слыхал.

– Тогда чего глупости спрашиваешь?

– Да это я так. Оружие-то у вас откуда?

– Оттуда, – говорит Студень, – чего пристал, как банный лист. Нас теперь надолго в тюрьму засадят, дай воздухом надышаться.

Вдруг милиционерия сверху кричит:

– Тут еще один. С контузией. И ловушки на растяжках, саперов надо.

Аншлага, тоже в кандалах, к ним прибавили. А он ошалевший и головой мотает:

– Там клад, атаман! Монах его сторожит, а сам мертвый, как мумия. Только не внятно мне, отчего их двое?

– Мощи нашли? – всплеснулся Никитушка.

– Один он, – говорит Студень. – Больше не будет здесь сторожить.

Тут возле них появилась бродяжка, села рядом и опять загрустила. А кандалы на нее не надели, будто во внимание не приняли.

– Это кто? – спрашивает Никитушка, а сам смотрит любопытно.

– Бродяжная она, – сказал Студень, чтоб не выдавать ее.

– А клад теперь кому пойдет? – волнуется Аншлаг.

Бродяжка ему говорит:

– Клад теперь с тобой, как дивный город на дне озера.

Аншлаг на нее выставился и замолк в недоразумениях.

– А он чего все молчит, – Никитушка на Башку кивнул, – и сам не в своей посуде будто?

– Ему Черный монах такое настроение сделал, – ответил Студень и больше ничего не стал прояснять, чтоб Башку от переживаний не тревожить. Сказал только: – А из тюрьмы вернусь, сюда приду и посмотрю, как тут все станет.

В эту пору еще одна заморская марка у холма посреди милиционерии остановилась, и оттуда сам Горыныч возник, во всей проспектабельности, а в какой ипостаси, неведомо. Обстановку расценил, на бывших бритых голов особо глазом повел, потом интересуется с поднятой бровью:

– Отчего охраной порядка не милиционерия занята, а частные лица? – и на разложенных по земле кивает.

А главный милицейский начальник говорит, обидемшись:

– Это не частные лица, а разбойные рыла, и от такой охраны порядка у нас зубы болят.

– Мне не ведома их разбойность, – отвечает Горыныч, – а вот эти трое – из банды бритых голов и здешние руины себе присвоили против закона.

– Это мы разберемся, – говорит милицейский начальник, а сам на Горыныча с нелицеприязнью смотрит и рад бы его самого ущучить, да мелкий чин не особенно позволяет.

– Известно, как вы разбираетесь, – заявляет Горыныч, – невиновных в кутузку закатываете, а потом кости сгорелые оттуда достаете.

С милицейского начальника от гневности аж фуражка слетела:

– За такое клеветное распространение я могу особые меры принять! – говорит.

– На бумажке прими свои меры и подотрись, – грубит Горыныч и обратно в машину лезет, потому как видит, что бесполезно ему тут быть и милиционерия нелюбезно настроена. А все потому, думает, что Кондрат Кузьмич в других средствах против него ослабел и усиливаться решил через милицейскую неприветливость. А то еще глубоко дознаваться начнут и вовсе подкопаются под него. Такая тут Горынычу неприятность открылась.

А только развить отступление он не успел, оттого как озеро вдруг забурлило и явило из себя доисторическую монстру. Голова на длинной шее плыла к берегу и, видно, торопилась страшно, подвывала внутриутробно. Милиционерия вмиг по сторонам раздалась, а за ними разбойные рыла с земли повскакали. Главный же начальник с места не тронулся, пистолю вынул и в монстру решительно прицелился. Но тут его Ерема и Афоня с пути отодвинули, а с ними Никитушка, и встали втроем против доисторической скотины.

А скотина себя конфузно повела. В неглубокое совсем место выплыла, а все только одна голова на шее торчит, тулова под ней не видать. Вот она на мели застряла и тянет страшную морду к Горынычу, челюстью клацает. Чуть голову ему не отгрызла, да Горыныч увернулся. Тут Афоня плечи расправил и морду скотине кулаком отбил. А она треснула и пополам развалилась, какие-то тряпочки на ней обвисли и железочки повыскакивали. Афоня охнул от странного действия, а в брюхе монстры отверстие открылось, и из него вылезло жалкое что-то.