Якш покачнулся и тяжело опустился на табурет.

— Так что ты смотри мне, — тихо и страстно сказал он. — Когда Гуннхильд рожать станет — Шарца зови! Никаких повивальных бабок, никаких акушеров-людей, даже марлецийских профессоров не зови! Только Шарца. И вообще посматривай за этим делом. А то ведь наши умники мало ли чего удумают. Рожать только под наблюдением лекарей — и точка! А если старейшины умничать вздумают…

— Я их самих рожать заставлю, — сказал Фицджеральд. — Ежа против шерсти.

— Дело, — ухмыльнулся Якш. — Нет ничего драгоценней собственного опыта. Правильно, мальчик. Правильно понимаешь. Тебе нужно было все это знать, все, что я сказал тебе… тебе нужно было это знать, чтобы не знать никогда.

— Спасибо… Якш, — сказал Тэд Фицджеральд.

— И тебе, Тэд, — облегченно вздохнул Якш. — Спасибо.

А тишина лежала такая…

И в тишине был мир.

Прошлое навсегда осталось под рухнувшими сводами Петрии.

Хорошо, что она рухнула.

Хорошо, что есть Шарц. Ильда не умрет родами. И Катрин не умрет. Они будут жить долго и счастливо. Все. И у них будут дети. Им не придется год за годом, век за веком…

— Твою историю… ее можно пересказывать? — спросил Фицджеральд.

— Пересказывать? — удивился Якш. — Зачем?

— Если понадобится, — ответил комендант.

— Если понадобится — нужно, — решительно ответил Якш. — Лишь бы помогло.

— А если не поможет… — Тэд Фицджеральд замолчал и поглядел Якшу в глаза.

А Якш поглядел в глаза Тэду Фицджеральду. Мужчины молча смотрели друг другу в глаза, без слов соглашаясь, что они сделают с теми, кому не поможет эта история.

А свадьба была веселой. И не сказать, чтобы очень уж гномской. Быть может, потому, что людей на нее пришло не меньше, чем гномов. Ну а поскольку все уже давно привыкли к обычаям и традициям друг друга, то всем было весело сразу и на гномский, и на человечий лад.

Поскольку сама свадьба у гномов религиозным таинством не являлась — им являлось скорей уж обручение, а свадьба была просто веселым праздником перед тем, как двое впервые лягут в одну постель, — то старенький священник, отец Николас, посчитал для себя возможным, пристойным и правильным явиться на нее. Он даже бровью не повел, когда молодых забрызгали пивом и закидали грибами.

«Детские игры не могут оскорбить Всевышнего», — мудро решил он.

И попросил еще пива.

Наконец, настал торжественный момент.

Момент произнесения речей — едва ли не самый серьезный и скучный момент на любой гномской свадьбе. Момент, когда занудные старики сполна отыгрываются на торопливой молодежи, терзая всех своими длительными и взвешенными речениями.

И — что самое страшное! — ни глоточка пива!

Никому!

Никому, кроме проклятого оратора!

Потому как, если ты пьешь, значит, его не слушаешь, а раз не слушаешь, значит, не уважаешь, а тут уже и самое время проверить свою и чужие бороды на прочность, но какая ж тогда свадьба? Такое разве что под конец утворить позволительно, когда доброй ночи молодым пожелаешь. Но не раньше. Никак не раньше. А вот оратору как раз пить дозволительно, потому как ему самого себя слушать необязательно. Его дело — говорить. Так-то вот.

Так что сиди и терпи с сухой глоткой, пока несносный болтун наворачивает кувшин за кувшином. Кувшина три эдак пропустит, за свое драгоценное, потом дает слово следующему, ни тебе попеть, ни потанцевать, ни с девушками какими познакомиться, ни славословия жениху с невестой покричать… тоска.

— Это они нарочно, — пробурчал Керц. — Нарочно, чтоб побольше пива выхлебать, пока остальные слюной давятся.

Внезапно общий благожелательный настрой изменился. Далеко не все поняли, что же случилось, но все почувствовали тонкую тревожную ноту, бьющуюся где-то у границ слуха, все почувствовали напряжение, вдруг посетившее эту мирную и беззаботную свадьбу. Почти каждый понял: «что-то случилось!»

Что ж, и в самом деле случилось.

Бывшие «бунтовщики» выступали один за другим. Старейшина за старейшиной. Как только один оканчивал продолжительную речь, его тут же сменял другой.

Спросите, зачем их вообще пригласили?

А как их не пригласить?

Традиция.

Старейшины — они старейшины и есть. Звание не только высокое, но еще и неотменимое. Пожизненное и даже сверх того. Их можно подвергнуть опале, можно убить — старейшинами они быть не перестанут. Нельзя их не пригласить. Невозможно. Проще уж и в самом деле о женихе с невестой позабыть. А тут ведь не абы что — такая свадьба! Бывший владыка женится, а нынешняя замуж выходит! Да не за кого-нибудь — за господина коменданта. Как тут без старейшин обойдешься?

Вот они и постарались.

Старейшина за старейшиной вставали и кроткими голосами желали жизни, здоровья, счастья, детей и всего прочего Гуннхильд Эренхафт и Тэду Фицджеральду, Якшу и Катрин. А потом, не прерывая свадебных речений, все теми же голосами примерных подмастерьев, чуть не со слезами на глазах начинали умолять Якша смилостивиться над собственным народом. О да! Они конечно же все очень виноваты, все-все, но… Прямо ничего не говорилось, однако того, что говорилось, было более чем достаточно, чтоб напряженная нота незримо повисла в воздухе.