Шрифт:
Потому (боялись), что боялись «связаться».
П. ч. так попросту «связаться» — нельзя.
«Развязаться» — нельзя.
(NB! Впрочем, одолевали и это!)
П. ч. у меня — имя (а это в цене).
Боялись моего острого языка, «мужского ума», моей правды, моего имени, моей силы и, кажется, больше всего — моего бесстрашия —
— и —
самое простое:
— просто не нравилась. «Как женщина». Т. е. мало нравилась, п. ч. этой женщины было — мало. А если нравилась, то бесконечно-меньше первой встречной, к<отор>ую любили бесконечно-больше.
И — правы.
Мужчины ищут «страсти», т. е. сильного темперамента (душевные страсти им не нужны, иначе нужна была бы я) — или красоты — или кокетства — или той самой «теплоты» или (для жены) «чистоты» (той самой).
Не той страсти, не той красоты, не той игры, не той чистоты, во мне имеющихся.
Есть всё, но мое, единоличное, в моей транскрипции и — потому — неузнаваемое.
Ибо штампа всего этого ищут, общих мест.
NB! Я только потому так всегда напираю на свое я, что все (жизнь — первая) его попирают. Живи я с равными — я бы этого местоимения не употребляла.
Вместо я я так же свободно могла бы говорить Пастернак. (NB! ошиблась — 1938 г.) В иных случаях — Рильке. Во всех случаях — третье лицо: поэт.
Я мое — не единоличное. Только очень уединенное. Одинокое я одного за всех. Почти что — анонимное.
Я знаю, что таких, как я — много, но я их не встречаю и живу с не-я.
Негр — это Африка. Африка черна, а не данный негр.
Мур — 4-го сент<ября> 1932 г.
— А французы ходят к Прокопенке?
— Да, конечно, он отличный врач.
— А он, когда надо, выдирает глаза?
Строки:
Не раскрывающиеся портфели —
И разрывающаяся душа
Мур, на улице:
— Упорный дом: стоит так прочно!
(Когда поймет, что это — стихи, и будет поэтом.)
(Смерть Макса В<олошина>. Пишу «Живое о живом». Вечер его памяти в Кочевье. [207] Меня просят уговорить Бальмонта — моего соседа по Кламару.)
Милый М<арк> Л<ьвович>. Увы, с Б<альмонтом> ничего не вышло, наотрез отказывается и, когда его слушаешь — соглашаешься (как всегда — когда слушаешь поэта). Я очень долго его уговаривала, и очень ласково, ни длительность ни ласковость не помогли. Кроме того, он в ужасном унынии: — ничего не хочет и не ждет.
207
Состоялся 13 октября 1932 г.
(NB! оказалось начало болезни)
Я о М. В<олошине> — пишу, и с увлечением.
Пишу Вам в чудном зеленом саду — чужом.
18-го сент<ября> 1932 г. — строки:
Передёржки — предпосылки —
Их постельки и подстилки
Цельным телом, полным весом
Всей души своей могучей
Вытянувшись на той туче
(Ту тучу — помню: над железнодорожной насыпью — и далью — Лежачую — могучую. 1938 г.)
Мур:
Enorme [208] — это значит больше, чем нормальный. А нормальные слоны — маленькие?
23-го сент<ября> 1932 г.
— Там старуха живет, она вытряхивает свой плетеный свой грро — мадный ковер, шириной во всю улицу…
(Описание чьего-то собственного дома)
12-го октября 1932 г.
— Мама! Вы заметили, какие у негров огромные уши? Длинные, длинные — и они все-таки не ослы!
208
огромный (фр.)
1-го октября, в парке
— Ну и вдова, мама, которая играет в футбол!
Мур — 24-го Октября 1932 г.
Просыпаюсь при видении Мура — совершенно одетого.
— Мама! Я пишу роман. Как только я проснулся, я понял, что хочу писать большой роман и больше ничего не хочу.
(С раннего утра — упорно пишет.)
Jeanne n’appartient ni `a l’Eglise ni `a l’Etat: l’Etat (Charles VII, son «gentil Roy» — de vile m'emoire) l’a abandonn'ee, l’Eglise l’a br^ul'ee.