Словом с колбасы не съехали.

Говорили, впрочем, кажется еще о Борисе З<айцеве>.

Год — не знаю, знаю — весна, положим — 1928-ая. Пишу, очевидно после перерытия дебрей, т. е. напав на какое-нб. его, Б<ахраха>, письмо, что очень хочу повидаться по-человечески, не на людях, не за едой, (NB! про колбасу — умолчала) и предлагаю встретиться на Ch<amp> de Mars — тогда-то — таким-то поездом (день, число, час). Если не может — пусть предупредит.

Данный час, день, поезд. Схожу на Champ de Mars, отдаю билет, подымаюсь по лестнице, вхожу в здание вокзала — никого. Жду возле вокзала 10 минут, спускаюсь с лестницы, сажусь в обр<атный> поезд. Дома — пишу: На вокзале была, но никого не было. Если шутка — глупая, месть — недостойная, ибо недостаточно крупная: что мне в том, что я проехала на Ch<amp> de Mars: очень люблю ездить на Champ de Mars! Самолюбия («стояла и ждала») у меня отродясь нет. Ведь я стояла и жда-ла. Недоразумение? Слишком поздно ответил, что не может?.. — ??? —

Ответ: никакого письма не получал.

Я, вслед: — Что-то роковое, ибо адрес был верный и я сама опу<стила?>. Что ж — попытаемся еще раз, но пусть назначает — он, м. б. у него более легкая рука.

Ответа — никакого. Дивлюсь — и перестаю думать. Через два дня — письмо: — Стоял и ждал — прождал 3 поезда подряд — Вас не было.

Я, в ответ: — Т. е. стоял и ждал — в Neuilly, почем же я знала, что будет стоять и ждать!

В ответ: — телеграмма его — мне: — «Жду Вас в Neuilly — тогда-то — таким-то поездом (подробности). Если не можете — известите». На телеграмме надпись: — Destinataire inconnu — т. е. вернулась.

Адр<ес> 2, Av<enue> Jeanne d’Arc — Meudon — мне — т. е. мой — и точный.

— ? —

Совсем-эпилог

Больше не писала и не пыталась. Еще через год — посылка. Открываю: все мои книги: Царь-Девица, Ремесло, М'oлодец, еще, еще… Почерк на бандероли — его. Понимаю и, делая вид, что принимаю за подарок, тут же раздариваю (необходимо было!) направо и налево всем Ч<ерно>вым (и не-Ч<ерно>вым).

Денег вернуть не было — никогда. Тем и кончилось.

Мур — 1-го сент<ября> 1932 г. (NB! мои записные книжки исписаны со всех концов, потому эти заскоки и перескоки дат. Блюсти точную хронологию — сейчас — нет возможности.)

Мур — 1-го сентября 1932 г.

— А есть люди с такими крепкими зубами, что могут откусить нос?

— Конечно. Один муж, например, откусил жене нос, и она пришла в суд и несла в руке нос.

— Артемов.

(NB! Тот самый художник, картину к<оторо>го он изрисовал.)

— Да, а этого мужа потом арестовали и посадили в тюрьму.

— И он сразу откусил нос полицейскому, и полицейский перестал нюхать… воров.

— Мама! Что бы Вы больше хотели: чтобы я был злым и умным или добрым и глупым?

(Я улыбаюсь.)

Он: — Знаю, знаю, что Вы сейчас скажете!

Молчу. Он, упоенно:

— Вот я Вам загадку задал! Ну и загадку я Вам задал! Ну и загадку!

Почему люди (мужчины) меня не любили.

П. ч. не любила людей.

П. ч. не любила мужчин.

П. ч. я не мужчин любила, а души.

Не людей, а вокруг, над, под.

П. ч. я слишком много давала.

Слишком мало требовала.

Ничего не требовала.

Слишком многого (всего) ждала — и не для себя.

Слишком терпеливо ждала (когда не шли).

Никогда не защищалась.

Всегда прощала.

Всё прощала, кроме хулы на Духа Свята, т. е. — Эренбургу не простила хулы на героя, [206] Геликону — (непонимания, глухости и слепости на) Врубеля и Бетховена — и т. д. — и т. д.

Всё прощала — лично, ничего — надлично.

Всё прощала — пока лично, всё прощала — пока мне (но где кончаюсь — я??), но поняв, осознав кого, что во мне обижают и унижают, уже не прощала ничего, вся бралась (изымалась) обратно из рук.