Миссис Томас в те дни, словно предчувствуя будущее, как-то сказала, что мистер Томас не желает далеко отсылать тетушку Эмму, чтобы иметь возможность снова назначить ее экономкой, как только она, несчастная жена его, умрет… А это, наверно, случится очень скоро.

Хотя миссис Томас и освободилась, наконец, от чернокожей экономки, но у нее оставался не менее опасный враг в лице чернокожей кухарки. Кулинарное искусство тетушки Дины было настолько изумительно, что пренебрегать им было невозможно, а мистер Томас дорожил земными наслаждениями. Он так привык к некоторым блюдам, которые стряпала тетушка Дина, что никто другой не способен был уже ему угодить. Все старания миссис Томас изгнать тетушку Дину из кухни ни к чему не привели. Мистер Томас посоветовал своей жене просто-напросто держаться подальше от кухни и предоставить стряпню тетушке Дине.

Миссис Томас это представлялось совершенно немыслимым. Она до страсти любила возиться с хозяйством, браниться, наводить порядок. Дня не проходило без ожесточенных схваток с тетушкой Диной, которую хозяйка (не без основания) упрекала в отсутствии хотя бы малейшего представления о чистоте и порядке. В ответ на такое обвинение тетушка Дина ворчливо заявляла, что нечего-де ожидать от всяких северных бедняков, чтобы они могли разобраться в ведении кухни, как его понимают кухарки из аристократических домов, и правильно судить об их работе.

Эта домашняя война длилась долго, и миссис Томас стала наконец серьезно опасаться, что тетушка Дина собирается ее отравить. В течение долгих месяцев она не принимала другой пищи, кроме той, которую для нее собственноручно готовила Касси.

Все эти недоразумения, семейный разлад и скука, по словам миссис Томас, усиливали приступы лихорадки, которые мучили ее со времени приезда на Юг и быстро подточили ее здоровье. Ближайшие соседи жили на расстоянии нескольких английских миль. Немногие жены плантаторов, с которыми миссис Томас познакомилась, предпочитали иметь дело с ключницей-рабыней, чем с белой хозяйкой-северянкой. Все эти дамы были из Виргинии или Кентукки и презирали всяких там янки не меньше, чем тетушка Дина.

Единственным человеком, присутствие которого доставляло миссис Томас радость и утешение, была Касси, к которой она горячо привязалась. Миссис Томас обучила ее разным рукодельям и даже принялась учить игре на рояле - искусство, которым и сама госпожа владела не слишком хорошо, так что вскоре ученица превзошла учительницу.

Так тянулось года четыре, пока миссис Томас не заболела вдруг тяжелой формой желтухи, которая очень быстро свела ее в могилу. На голову несчастной моей Касси с этой минуты снова посыпались страдания и бедствия.

На "Плоской Горе" она не была больше нужна, и мистер Томас, надеясь как-нибудь вернуть крупную сумму, когда-то заплаченную за нее в Августе, отправил Касси вместе с ее маленьким сыном на продажу в Новый Орлеан.

Среди покупателей оказался некий мистер Кэртис. Он был уроженцем Бостона, из хорошей семьи. Как и многие другие молодые люди из того же города, он рано перебрался в Новый Орлеан. Несколькими годами позже он организовал собственное торговое предприятие. Он был холост и, следуя местным обычаям, сошелся с молодой красивой мулаткой, к которой так сильно привязался, что очень горевал, когда она скончалась, оставив ему маленькую дочь.

Мистер Кэртис стремился к спокойной семейной жизни. Когда боль утраты после смерти его возлюбленной улеглась, он стал посещать склады невольников в поисках другой женщины, которая могла бы заполнить пустоту в его жизни. С этой целью он и купил Касси, красота которой произвела на него сильное впечатление, а также и ее маленького сына.

Все это я сейчас рассказываю спокойно, но ты, читатель, сам вообрази, что я чувствовал, слушая этот рассказ…

Мистер Кэртис не замедлил дать понять Касси, какую роль ей предстояло играть и на какие отношения с ней он рассчитывал. Но, к его большому удивлению, Касси мягко, но с непоколебимой твердостью отвергла все его попытки к сближению. Мистер Кэртис пожелал узнать причину отказа, такого необычного со стороны рабыни. И тогда Касси рассказала ему всю историю нашего брака.

Только любовь Касси ко мне, любовь, подвергавшаяся такому тяжкому испытанию, которому вряд ли подвергается чувство женщины в цивилизованных странах, дала Касси силу сохранить свою верность.

Мистер Кэртис был человеком с тонкой чувствительностью и врожденной деликатностью. Эти свойства не смогла заглушить в нем даже атмосфера разложения, царившая в Новом Орлеане. Ему не была чужда известная романтика. Он не мог не восхищаться постоянством и нежностью, предметом которых желал бы стать сам, но он умолял Касси не приносить в жертву маловероятной возможности встречи с мужем молодость свою и красоту. Он обещал дать свободу ей и ее ребенку, если она согласится принадлежать ему. В конце концов, зная, что она методистка, он решился даже предложить, чтобы союз их был освящен священнослужителем этой секты, и посоветовал ей поговорить с таким священником и узнать его мнение по этому вопросу.

Методисты считают брак между рабом и рабыней, если он освящен одним из пастырей этой общины, таким же действительным перед богом и налагающим такие же обязательства на супругов, как и брак между свободными людьми. Рабы, по мысли методистов, обладают такой же душой, как и белые, но… несмотря на слова евангелия о том, что "человек да не расторгнет того, что соединено господом", методисты в рабовладельческих штатах подчиняются не столько воле господней, сколько воле людской, и готовы допустить, что супруги, разлученные по воле хозяина или в связи "с коммерческой сделкой" (другими словами - вследствие продажи одного из супругов), могут вступать в новый брак, который будет считаться столь же действительным - даже и в том случае, если им известно, что первый супруг жив. Священнослужители оправдывают такую чрезмерную терпимость тем, что она-де вызвана необходимостью. "Эти люди, - говорят служители церкви, - не склонны к холостой жизни и все равно будут вступать в связь с лицами другого пола, так лучше уж такие связи освящать, поскольку помешать им нельзя".