Подобные аргументы вполне достойны тех, кто ими оперирует, желая объяснить свое согласие на продажу братьев по вере. "Благочестивые сыны нашей церкви, будем ли мы согласны или нет, все равно продадут раба-методиста". Подобные рассуждения и в том и в другом случае свидетельствуют больше о желании приумножить число членов своей общины, чем о желании придерживаться своих принципов. Они ближе к лукавству змеи, чем к невинности голубки.

К сожалению, разрешение этого казуистического вопроса выходит за пределы моих малых знаний. Поэтому я воздержусь и не выскажу своего окончательного мнения о нем.

Священник-методист, к которому Касси обратилась, горячо посоветовал ей согласиться на предложение мистера Кэртиса. Он старался убедить ее, что она, принимая во внимание все обстоятельства, может с чистой совестью заключить новый союз, особенно если служитель церкви будет призван освятить его. Их союз при таких обстоятельствах будет угоден богу, хоть люди, возможно, и не вполне одобрят его.

Но, невзирая ни на настойчивость мистера Кэртиса, ни на советы миссионера, Касси оставалась верна мне.

Всякий раз, рассказывала она мне, когда она прижимала к груди своего сына, каждая черта которого напоминала черты его отца, ей казалось, что тайный голос в глубине ее сердца шепчет ей: "Он жив. Он любит тебя. Не покидай его".

Такое положение длилось около двух лет. Мистер Кэртис возлагал надежду на время и на то, что его привязанность и уважение будут оценены. Внезапно тяжелый приступ желтой лихорадки чуть не свел его в могилу. И тогда Касси получила возможность доказать, какой глубокой благодарностью она платила ему за бережное и чуткое отношение к ней. День и ночь не отходила она от его постели, ухаживала за ним так, как могла бы ухаживать самая преданная сестра, жена или мать, и, по признанию самих врачей, спасением своей жизни хозяин был обязан ей.

Мистер Кэртис поправился. Он постарел лет на двадцать и физически и духовно. Взгляды и помыслы, которые ему прививали с детства, взяли теперь верх в его душе, по существу честной и доброй, но поддавшейся временным заблуждениям.

Поднявшись с постели, он прежде всего составил акт об освобождении Касси и ее сына. Акт этот, составленный в двух экземплярах, был подписан по всей форме. Кроме того, он назначил Касси за ведение его хозяйства ежемесячное жалованье.

Одновременно с этим он оформил и освобождение своей маленькой дочки Элизы, воспитание которой поручил Касси. Девочка с ранних лет была неразлучна с Монтгомери, и дети были очень привязаны друг к другу.

Когда настала пора дать детям образование, мистер Кэртис отправил их в Новую Англию. Первым был отправлен Монтгомери, а вслед за тем и Элиза, которая благодаря стараниям брата ее отца, мистера Агриппы Кэртиса, была помещена в аристократический пансион для благородных девиц в городе Бостоне.

Проведя года три в колледже в Новой Англии, Монтгомери поступил на службу в нью-йоркскую торговую фирму. Совсем недавно Монтгомери, благодаря щедрости мистера Кэртиса-старшего, получил возможность устроиться самостоятельно и уже завязал кое-какие деловые связи с торговыми фирмами Нового Орлеана.

Жалованье Касси, к которому мистер Кэртис самым добросовестным образом присчитывал еще какие-то проценты, в конце концов составило довольно значительную сумму, давшую ей возможность приобрести в предместье маленький домик. Касси считала себя баловнем судьбы. Единственной еще не осуществившейся мечтой оставалась лишь встреча с любимым мужем.

Внезапно наступило событие, сразу опрокинувшее с таким трудом созданное благополучие.

В Новом Орлеане было получено известие, что мистер Кэртис, уехавший в Бостон по делам и плывший на пароходе вверх по Огайо, был тяжело ранен при взрыве парового котла. Несколько дней спустя стало известно, что он скончался.

Как раз к этому времени Монтгомери начал в Нью-Йорке разворачивать самостоятельные деловые операции. Элиза вес еще находилась в бостонском пансионе. Ее всегда считали там единственной дочерью богача Кэртиса, крупного новоорлеанского негоцианта, и его законной жены, испанской креолки, якобы умершей вскоре после рождения девочки. Красивая девушка, в которой видели богатую невесту, а в будущем наследницу большого состояния, вращалась в аристократическом кругу. Ей даже делали предложения молодые люди из лучших семейств города. Но Элиза оставалась холодна к этим ухаживаниям: с самого раннего детства сердце ее безраздельно принадлежало нашему сыну - Монтгомери.

Как только стало известно о смерти отца Элизы, отношение к девушке резко переменилось. Известие о смерти привез достославный Грип Кэртис, который при первых же слухах о несчастии, поразившем его брата, направился в Питтсбург, откуда вернулся, привезя печальную новость.

Элиза вся отдалась боли утраты. Но именно в эти тяжелые дни стало заметно странное пренебрежение к ней школьных ее подруг. Они стали относиться к Элизе как к парии или зачумленной, и владелица пансиона в письменной форме объявила ей, что не может долее терпеть присутствия Элизы в своем учебном заведении: там только что узнали, что она вовсе не законная дочь мистера Джемса Кэртиса, а презренное дитя рабыни, в жилах которой течет кровь африканцев. Это было тягчайшим преступлением в глазах не только соучениц Элизы, но прежде всего их мамаш. Особое возмущение высказала некая миссис Хайфлайер, дочь торговца сальными свечами, в молодости ставшая супругой владельца бакалейной лавки, торговавшего одновременно и водкой, а впоследствии нажившего большое состояние на винокурении. Он купил дом на Бэкон-Стрит и мечтал быть принятым в лучшем бостонском обществе. Его почтенная половина не могла стерпеть и мысли, что ее дочь может быть загрязнена соприкосновением с девушкой, в жилах которой течет смешанная кровь, плодом незаконного сожительства, с дочерью рабыни, какой была несчастная Элиза. Существовала ведь в городе школа для "цветных", - так почему же ее не отправили туда?