– Я тебе не ребенок, чтобы так со мной разговаривать!

Я приподнялся на локте.

– В таком случае, – сказал я, – не веди себя как ребенок!

– Ах вот что тебе надо! Ты только и мечтаешь, чтобы весь день я была где-то под боком, чтобы по первому зову предстать перед тобой!

Я рассмеялся. Сама идея показалась мне забавной.

– Я знаю, что ты не умеешь готовить. Так какой с тебя толк? Я ни разу не видел, чтобы ты как-то поухаживала за ребенком, разве что согреешь ей бутылочку, но ты ни разу не кормила ее.

– Ты ревнуешь!

– Что ревную?

– Ты ревнуешь, потому что художница и я личность. Ты хочешь лишь подавить меня, задвинуть на задний план, чтобы я превратилась в обыкновенную домработницу.

Я устало повернулся на спину.

– Должен признать, что порой эта идея кажется мне довольно привлекательной.

– Вот как! – торжествующе крикнула она. – Я права!

Я был предельно вымотан.

– Прекращай эти глупости и иди в постель, Нора. Мне надо рано вставать и заниматься делами.

– Я-то пойду в постель, – сказала она. – Но только не в эту! С меня хватит и твоего храпа, и детских криков.

С подушкой и одеялом она отправилась в ванную. Прежде чем я успел пошевелиться, услышал, как захлопнулась дверь комнаты для гостей. К тому времени, когда я оказался около нее, она уже закрылась на ключ.

Я медленно вернулся в свою постель. Может, это и к лучшему. Пусть она таким образом избавится от всего, что выводит ее из себя. Может быть, завтра ночью все опять придет в норму.

Но я оказался неправ. Когда вечером я вернулся домой, рабочий уже начал отделывать другую спальню, и Нора перенесла туда свои вещи из нашей комнаты.

Когда я спустился вниз, Чарльз вручил мне записку от Норы, что она едет в нижний город, где ее ждет обед с мистером Корвиным и несколькими художественными критиками с восточного побережья. Пообедал я в одиночестве и до половины двенадцатого работал у себя в кабинете, набрасывая схему подъездных дорог на участке. Затем, поднявшись наверх, я, как всегда, заглянул в детскую.

Дани спала на боку, зажмурив глазки и засунув в рот большой палец. Сзади меня раздались шаги. Я обернулся. Это была няня с бутылочкой.

Отступив, я позволил ей взять ребенка. Дани приникла к соске, даже не открывая глаз.

– Дайте мне покормить ее, – внезапно попросил я.

Миссис Холман улыбнулась. Она показала мне, как держать Дани, и я взял малышку на руки. На мгновение она открыла глаза и посмотрела на меня. Затем, решив, видно, что я достоин доверия, снова закрыла их и припала к бутылочке.

Спать я пошел вскоре после двенадцати, и Норы еще не было дома. Сон был тревожным. Я так и не узнал, когда в эту ночь она явилась домой. Увидел же я ее лишь на следующий день, когда вернулся с работы. К тому времени настроение у Норы полностью изменилось. Она, улыбаясь, встретила меня у дверей.

– Я уже приготовила коктейли в библиотеке.

Я поцеловал ее в щеку. На ней был изысканный черный брючный костюм хозяйки дома.

– Ты выглядишь совершенно по-иному, – заметил я, следуя за ней в библиотеку. – У нас кто-то будет к обеду?

– Нет, глупый. Просто я сделала себе прическу.

Мне она казалась точно такой же. Я взял у нее бокал с напитком.

– Ты удачно провела день?

Она сделала глоток, и в глазах ее что-то блеснуло.

– Прекрасно. То, что мне было нужно. Когда выбираешься в свет, чувствуешь, как к тебе приходит бодрость.

Я кивнул, улыбаясь. В конце концов, буря миновала.

– Прошлым вечером я обедала с Корвиным и Чэдвинком Хантом, критиком. Они считают, что, чем скорее я вернусь к работе, тем лучше. Скааси сказал Сэму, что с удовольствием организует еще одну мою выставку и не позже, чем осенью.

– Ты думаешь, у тебя хватит времени подготовиться к ней?

– Времени более, чем достаточно. Я каждый день делаю наброски. У меня тысячи идей.

– За твои идеи, – поднял я бокал.

– Спасибо. – Улыбнувшись, она чмокнула меня в щеку. – Ты не сердишься из-за вчерашней ночи?

– Нет, – небрежно сказал я. – Обоим нам надо несколько отдохнуть.

Она снова поцеловала меня.

– Я рада. Я подумала, тебе могло не понравиться, что я перебралась в другую комнату. Не понимаю, почему мне раньше это не пришло в голову. У матери и отца всегда были отдельные комнаты. Это гораздо культурнее.