Но и мне тоже надо немного пошевелиться, дать Ему шанс пойти навстречу. Минута, быть может, осталась! Спустился на пролет вниз, и вот – чудо! Стоит почти полный, чуть надорванный мешок цемента. Услышал! “Погиб!” – вдруг глухой, страшный голос во мне… Почему погиб-то? Я нормально живу, ничего не требую: один только раз, в виде исключения? Глянул в окно… Хорошо там, даже солнышко! Вбежал домой, звонко выхватил таз. Спустился вниз, натрусил в него цемента, снова в ванную, водички подлил.

Замешалось! Вышел на площадку, стал швырять с размаху сочные жмени в дыру… лепятся! Выпукло налепил, с запасом, стал придавливать ребром доски, которая тут же на площадке валялась.

Заметил: когда рука что-то просит, страстно вытягиваясь, скажем, во тьму кладовки, – тут же желанный предмет сам образуется, идет в руку, как этот вот кусок доски, справный мастерок! Отлично!

Залюбовался гладкой, сочной поверхностью. Счастье. Цемент, оказывается, такое умиротворяющее существо: когда его лепишь, потом старательно размазываешь, разглаживаешь, прикусив язык, настроение сразу успокаивается, улучшается, достигает ликованья…

От тяк! Склонив голову, залюбовался… Впрочем, любоваться тут некогда, скоро дочурка приедет, а потом и Кир с машиной… День переезда!

Вернулся в квартиру, осторожно защелкнул замок – чтобы никто ни о чем не догадался, отнес тазик в ванную, беззвучно поставил – и в прихожей, ожидаючи, сел – чтобы сердце не билось, успокоилось.

Какие волнения, стрессы? У нас все в порядке! Брякнул звонок.

– Откроешь? – крикнула с кухни жена.

– Открою! – кинулся открывать.

Стоит, смущенно сутулясь, дочурка, на голову выше последней зарубки на двери.

Жена, всплеснув ладошками, наконец-то выскочила. Обнялись.

– Ну, так мы едем или не едем? – Дочь поставила в прихожей неказистый бабкин чемодан.

– Едем, едем! – радостно закричали мы оба.

– Сейчас Кир заедет с машиной, – солидно добавил я.
–

Укладывайтесь пока!

Стали все выкидывать из шкафов на кровати.

Звонок. Кир появился: точно, как обещал!

– Ну? Вы готовы?

– Минутку! Давай на кухне посидим!

Пожал плечом: да, необязательные вы люди!

– Сейчас! Пошли! – Буквально затащил его в кухню, стал метать угощение, чтобы, не дай бог, не обиделся и не убег!

– Вот! – гордо поставил блюдо.

– Опять твои любимые креветки? – с легким упреком говорит.

– Ну почему сразу – “любимые”? Мы просто дружим!

– Мама!.. Ты опять? – Дочуркин бас из комнаты.

Да, умеет Кир вовремя появиться! Впрочем, ты же сам его зазвал – сегодня по крайней мере… а у нас – каждый день “сегодня”!

– Ну… как дела? – спрашиваю бодро.

– Должен, к сожалению, тебя огорчить.

Ну огорчай, раз должен. Давай!

– Статья, которую ты для нас сделал, нам не подошла!

Не подошла?.. Вот и хорошо. Так оно и задумано. Еще один способ моего унижения: заказывает мне статьи на острые политические темы, которые при здравом уме и даже остатках совести написать невозможно. Однако – пишутся и жадно читаются. Когда добро бьет зло – это прекрасно. Когда зло бьет добро – это ужасно, но естественно. Но когда зло бьет зло с помощью возвышенной и благородной правды – это невыносимо. Но именно это почему-то сейчас высшим классом журналистики считают. Вот где самые благородные сейчас пасутся, и Кир – из первых. Имя сделал себе.

Нет, никогда мне не набрать столько бесстыдства, чтоб сделаться таким благородным, как он!.. А он что думал – у меня получится?

Не такой я человек! А он – пусть гордится! Все-таки друг.

– Я… боюсь! – признался Киру.

Для него это признание – чистый елей. А сказать, что гораздо раньше испуга отвращение меня охватывает, – это неблагородно.

Благородно – как он! Поэтому и в мэрии сейчас работает, ведает

Словом. Тем, что правители с городом говорят.

Недавно козырек над входом в метро обвалился – пять тонн бетона.

Нескольких убило, многих изувечило. Что сказать? Начальство смотрит на Кира, и он выдает: “Разрушишь церковь – пожнешь кровь!”

В том смысле, что не надо было разрушать церковь и строить метро… Будто сам он этим метро сто раз не пользовался!.. Церковь на этом месте ему подай, благородному. А так – кровь! Немножко не ясно, правда, почему абсолютно случайные люди должны отвечать

– жизнью своей – за чей-то грех? Но – звучит благородно:

“Разрушишь церковь – пожнешь кровь!” На Бога, безответного, групповое убийство повесили, перемешали его с некачественным цементом, что пошел на козырек. Но – все благородно. Кир сказал.

И начальство – благородное, которое это озвучило: Бога чтит! А кровь – за грехи коммунистов. Непонятно, правда, кто выбрал жертв… Да, никогда мне не набрать столько бесстыдства, чтобы сделаться таким благородным, как он! Ужас победы.

– Что с тобой? – спрашивает Кир.

– А что такое со мной? Ну да, – покрылся немножко коростой забвения и лишаем корысти. Но мне нравится.

– Ты думал, что с рейтингом твоим?

– Да моим рейтингом можно орехи колоть! Недавно кореец Е приезжал, который в Вашингтоне нас привечал… Две строки мои перевел на корейский. Ай плохо?