Тот беззвучно упал вниз.

Доктор Вальтер задвинул крышку и сказал фрау Эмменталь:

— Я вернусь через полчаса.

Мужчины ушли. Фрау Эмменталь налила себе еще бокал вина.

Лотта села за стол, и они молча стали ждать возвращения врача, отводя глаза от плиты.

Форстер коротал время в отеле «Бор-о-Лак», изобретая способы встретиться с мистером Пилигримом.

Он мог замаскироваться, поскольку лицо его было слишком хорошо известно в клинике, и сделать вид, что приехал навестить друга из Лондона. Он мог прикинуться посыльным, которому велели передать сообщение исключительно в собственные руки мистера Пилигрима. Он мог принести подарок, переодеться женщиной и выдать себя за сестру мистера Пилигрима… Он мог… Он мог… Нет, ничего он не мог. Дело в клинике поставлено туго. Люди там бдительные, и никакими фокусами и маскировками их не проведешь.

Форстер купил бинокль и осмотрел фасад Бюргхольцли. Хорошо, что окна номера выходили как раз на клинику. «Я не нашел бы окна лучше, даже если бы попросил, — подумал Форстер. — Надо использовать это преимущество».

Утром первого июня 1912 года, в субботу, Пилигрим вышел на балкон покормить своих птиц.

Форстер мигом его засек.

— Как же я сразу не догадался! — воскликнул он вслух.

Голуби и голубки вот уже два дня прилетали и садились на этот балкон. — Кто еще мог подманить такую стаю?

На Пилигриме был голубой шелковый халат и белая пижама. Глядя на хозяина, Форстер вздохнул. На него нахлынула ностальгия по старым добрым временам — по запаху тостов и чая «Эрл Грей» на веселой кухоньке миссис Матсон, по вечно путавшемуся под ногами Агамемнону, подносам с завтраками, газетам и письмам, доставляемым мистеру Пилигриму в дом номер восемнадцать по Чейни-Уок… По беготне и ворчанию малыша Агамемнона, его восторженным приветствиям по утрам, когда открывалась дверь и начинался новый день. По уютувсех этих священных повседневных ритуалов — и облегчению при мысли, что еще одна ночь прошла без попытки…

Форстер даже в мыслях отказывался произнести слово «самоубийства».

— Доброе утро и добрый день, — сказал он, тоже вслух, точно мистер Пилигрим стоял рядом.

Так оно и было. Стоило только руку протянуть…

Форстер сосчитал балконы по обеим сторонам от того, где стоял мистер Пилигрим. «Место я запомнил… Теперь буду смотреть на него каждый день. Как-нибудь мы положим этому конец».

Чему?

Нашей разлуке.

Форстер отпустил бинокль, и тот повис на шнурке.

Леди Куотермэн погибла. Теперь Форстер — единственное связующее звено между мистером Пилигримом и внешним миром. Он один был готов принять его.

А потому надо вести наблюдение и ждать.

Пилигрим поел, но совсем немного. Он так резко отодвинул рыбу, которую с удовольствием ел за обедом вчера, что чуть не свалил блюдо на пол.

Обслуживавшая его девушка нервно переминалась с ноги на ногу. Она не знала английского, а Пилигрим отказался общаться по-немецки, капризно, как ребенок, заявив:

— Я не умею говорить по-швейцарски. Подите прочь.

Рыба — палтус — осталась нетронутой.

Когда на десерт принесли рисовый пудинг, Пилигрим намеренно уронил полную ложку на пол, смял салфетку и встал.

— Я живу в диетическом кошмаре, — сказал он и встал из-за стола. Потом, возле двери, обернулся и заявил несчастной официантке: — Когда у вас будет настоящая еда, я вернусь. А пока — всего вам хорошего. И всем остальным коровам вроде вас.

Девушка поняла только то, что ее оскорбили, и вернулась на кухню в слезах. Пилигрим между тем пошел к лифту. Поднимаясь и глядя на бесстрастное, как всегда, лицо оператора, он подумал: «Я живу в скотском мире — в мире тупого, жующего жвачку рогатого скота!»

Вернувшись в комнату, Пилигрим открыл дверь на балкон, снял пиджак и туфли, расслабил узел галстука и лег на кровать.

Было тепло, почти жарко, и ему пришлось встать, чтобы закрыть ставни.

Через десять минут он поднялся опять, пошел в ванную, помочился и выпил стакан воды из-под крана; старательно избегая смотреть на себя в зеркало.

Потом снял галстук, жилет, сбросил подтяжки, расстегнул брюки и снова лег.

Несколько голубей сели на балкон за ставнями и заворковали.

— Подите прочь, — прошептал Пилигрим. — Подите прочь, — сказал он. — Подите прочь! — заорал он.

Через пятнадцать минут он уснул.

Я тону в грязи. Не знаю, где я.

Темно, но не ночь. Светает. Смутно виден горизонт.

Все вокруг серое, бурое, мокрое. Запах земли — вернее, зловоние — проникает повсюду. Мерзкое, но притягательное. Смерть, да — зато на сердце покой.

Не понимаю, где мои ступни. На мне сапоги. Они вместе с одеждой тянут меня вниз. Подо мной все зыбко. Пытаюсь плыть, но удается только держать голову над этой жижей, густой, как каша. Внезапные вспышки света где-то вдали. Не рядом.