и саранча с'ела травку, последнюю единственную в сем мире и потом сдохла и сама

Так всеобщею погибелью закончилась борьба земли и блохи-саранчи.

и еще какой молодой земли —

как не оплачивать такую судьбу?!

она же была прообразом (хотя по страннисти случившимся позже) гибели другого такого юнаго и прекрасного агнца (Пушкина).

и появился на земле пес

верный страж человека и его жилища и вступил в борьбу со скорпионом — хвостом саранчи.

земля имела в это время вид фантастический.

был например Петербург (про другие города не было слышно) но был он призрачный: проснешься и Петербург провалится в болото.

Это был не город а только болотное испарение и имел он вкус хинина…

и все время лихорадило в нем.

но пес не испугался. больной в лихорадке и бледный вступил он в последнюю борьбу со скорпионом

«Оно было в роде скорпиона но не скорпион, а гаже и гораздо ужаснее и кажется именно тем что таких животных, в природе нет и что оно нарочно у меня явилось и что в этом самом заключается будто бы какая-то тайна. Я его очень хорошо разглядел: оно коричневое и скорлупчатое, пресмыкающийся гад длиной вершка в четыре, у головы толщиной в два пальца, к хвосту постепенно тоньше, так что самый кончик хвоста не больше десятой доли вершка.

мать кликнула Норму, нашу собаку — стройный тернеф-черный и лохматый умерла пять лет тому назад, она бросилась в комнату и стала над гадиной как вкопанная. остановился и гад но все еще извиваясь и пощелкивая по полу концами лап и хвоста. Животные не могут чувствовать мистического испуга если не ошибаюсь но в эту минуту мне показалось что в испуге Нормы было что-то как будто очень необыкновенное, как будто тоже почти мистическое и что она стало быть тоже предчувствует как и я что в звере заключается что то роковое и какая то тайна… вдруг она медленно оскалила свои страшные зубы открыла всю свою огромную красою пасть и приноровилась изловчилась решилась и вдруг схватила гада зубами.

скорлупа затрещала на ей зубах…

вдруг Норма жалобно вдвигнула; гадина таки успела ужалить ей язык. 'с визгом и воем она раскрыла от боли рот…»

мерзкое насекомое больно ужалило пса в язык.

(Норма — закон, принявший образ оперной героини, и паук).

как с больным языком бороться с проклятым скорпионом?

Апокалипсис:

«у ней (саранчи) были хвосты как у скорпионов и в хвостах ея были жала

и дано ей не убивагь людей а только мучить…

и мучение от нея подобно мучению от скорпиона когда ужалит человека»

Припадочные, больные ужаленные проходят люди у Достоевского и ближние со смущением прошмыгивают мимо — ужаленные обречены, они уж не от мира сего. и горе ужаленному — на земле ему нет места: днем и ночью воет пес мучая себя и других…

о еслибы снова найти живую плоть и воплотиться! Хоть в осла! хоть в купчиху семипудовую! — Я ослу завидую! — («Идиот»)

да в семипудовую и лучше всего—сколько в ней плоти! в бане бы попариться

«баня все поправит» — недаром говорит народ.

Смотрите как славно парится Исайка — этот представитель вечно живучего племени! каторжане и те парятся.

не жизнь им — а баня!

и когда они парятся то забывают, что на них клеймо. они тоже люди, купчихи семипудовые!

а ужаленный бежит прочь неистово крича, издавая нечеловеческие ослиные звуки… и бежит в истопленную сырую баню с плесенью и пауками по углам — вот она вечность — его вечность его смерть! Ужасная вечность… Плохая бесконечность… с радостью пробежал бы он еще квадриллион квадриллионов лишь найти покой — но напрасно этому не бывать земля убегает из-под ног и «осанна» крикнуть не придется несмотря на все желание

Может и желание смешное и глупое — но кто же осудит ужаленного! не ближние же!

те бегут от ужаленного дабы не чувствовать своего безсилия. Можно любить человечество и и человека, отвлеченного, издали, человека мертвого, но когда пред тобою беснующийся, умирающий — что сделаешь?

Расстрелять как Пушкина,

как Лермонтова,

как взбесившуюся собаку!

Здесь может помочь только чудо, только Один которому все повинуется и перед кротостью Которого смиряются бесноватые, но люди тут безсильны и проклиная всех убегает ужаленный. О, еслибы ему встретился хрустальный дворец где пирует самодовольное благополучное человечество (в некоторых сказках об этом разсказывается) с каким наслаждением он пихнулбы его, опрокинул, растоптал. Так сладко помучить, тогда и свои муки были бы в радость все тогда было бы иначе…

и бежит ужаленный ехидною и видит уже «стеклянное море смешанное с огнем и победившие зверя и образ его… стоят на этом стеклянном море держа гусли…» предсмертная усталость и сладость одолевают измученного и грезятся райские сады и слышны гусли и всепрощающий готовится он умереть…

«В любви все сольются» — но когда?

Неужели Катерина — мировая душа — полюбит навсегда Мурина? а полюбив — все примет?

Нет, нет—

«смирись, гордый человек!..»

но ближние не знают не верят и боятся подойти к нему…