–  А почему бы вам не купить готовый у булочника?

–  Я и купил уже. Но этот пирог - особый. Я получил его рецепт у своей подруги, ныне покойной.

Ближе к вечеру пожаловали гости. Мансарда была празднично убрана цветами. Паульхен влетела первой и повисла на шее у Фрица:

–  Дядя Фриц, живи еще тысячу лет, и мы всегда будем рядом с тобой. А еще прими от меня поцелуй!

Все смеялись и болтали наперебой:

–  О, дядя Фриц, какой вкусный у тебя пирог!

–  Ты его сам испек?

–  Как замечательно пахнет кофе!

–  День рождения удался на славу!

Все сидели вокруг стола с горящими свечами и горячим кофейником посредине и уплетали за обе щеки покупной пирог.

–  А теперь очередь еще одного пирога - пирога Луизы, - объявил Фриц.
– Я его сам приготовил по рецепту Лу. Попробуйте-ка.

–  Дядя Фриц, ты просто мастер на все руки.

–  А знаешь, что сделала Паульхен?
– начал Фрид.
– Она сегодня назначила свидание двум студентам в красных кепи - обоим на четыре часа. Одному на городском валу, другому у городских ворот, и теперь они там томятся в ожидании.

–  Как же так, Паульхен?
– улыбнулся Фриц.
– Значит, ты можешь быть такой жестокой?

–  Ах, дядя Фриц, ничего в этом нет плохого! Оба они - ужасные болваны. Один - патентованный болтун и франт, а второй полагает, что он неотразимый Дон Жуан. Так что холодный душ им пойдет на пользу.

Так они болтали о том о сем до самого вечера. В дверь постучали. Почтальон принес пакет от Эрнста.

–  Дядя Фриц, открывайте!

В пакете оказались шесть песен на стихи Фрица, положенные на музыку Эрнстом, и письмо.

–  Скорей прочти вслух!
– потребовала Паульхен.

–  Хорошо. Читаю: «Дорогой Фриц! Есть люди, не считающие дни рождения таким уж большим праздником, поскольку и родиться на белый свет - весьма сомнительное счастье. Никогда не знаешь - проклинать или благодарить судьбу. В твоем случае хотим именно благодарить. Так что - жму твою руку и желаю всего наилучшего. Сам знаешь, что я имею в виду. Будь я сейчас с вами, мы бы вместе разговорили молчальницу с золотым горлышком и поболтали бы о будущем. Занятия - великолепны, театр - первоклассный. Надеюсь сразу после окончания получить место капельмейстера. На эту тему вроде все. О чем еще написать? Знаешь, есть люди, которые вечно недовольны. Любая достигнутая цель для них - не остановка, а лишь основание для новых желаний. Война - для меня - не что иное, как жизнь, а мир - не что иное, как смерть. При этом я чувствую себя довольно сносно. И не собираюсь меняться. Зажимаю свою бешеную волю в кулак и вздымаю, как горящий факел, к голубому куполу неба. Вам, наверное, сейчас тепло и уютно всем вместе в Приюте Грез. Привет всем, а тебе, Фриц, всех благ от Эрнста».

–  Давайте послушаем песни!
– Все столпились у рояля и принялись наигрывать и подпевать.

Начало смеркаться. Когда все уходили, Элизабет попросила разрешения взять с собой ноты, чтобы посмотреть их.

Стемнело.

Фриц убрал со стола и постелил белую скатерть. Потом зажег свечи в старинных подсвечниках, поставил их перед красивым портретом, вынул из ящика все письма Лу, склонился над ними и принялся читать.

Ночной ветер задувал в окошко, но Фриц этого не замечал. Он находился в совсем другом мире - слышал давно отзвучавшие слова, горячо любимый голос говорил с ним, а незабываемые глаза смотрели на него. От пожелтевших страниц поднимался аромат его юности. И в каждом слове, на каждой странице говорила любовь. Любовь, любовь и еще раз любовь. А вложенные между страницами засушенные фиалки и лепестки роз, незабудки и желтофиоль вновь источали, как некогда, сладостные флюиды запахов. Фриц перелистывал письмо за письмом, и все они дышали любовью. На одном выцветшем листочке было написано: «Дорогой мой, я уже не я, а дыхание ветерка, цветок в росе, вечерняя греза. Мои голуби стали еще доверчивее, словно догадались об этом. Они садятся мне на плечи и склевывают крошки с моих губ. Дорогой мой, я брожу, как во сне, - о нет! Все, что связано с тобой, это жизнь, все, что происходит без тебя, это сон. Дорогой, я уже не я, я - это Ты, рыдающая от счастья».

Фриц застонал.

–  Лу… Упоение и очарование, где ты?

Он не мог больше читать и сгорбился в кресле перед любимым портретом.

–  Я так одинок и тоскую, - вырвалось у него.
– Вернись… Ведь все мои думы - только о тебе…

Бледный свет луны слился со светом свечей.

–  Ты пришла, ты здесь, любимая, - прошептал измученный одиночеством Фриц.
– Иди, иди сюда, к камину поближе, сядь в это кресло. А ноги прислони к стенке камина - вот так, они у тебя сразу порозовели. Возьми это одеяло, ведь на дворе уже ночь, и по твоим глазам видно, что ты продрогла… Вот чай - сладкий, как ты любишь. Можно, я подержу твою чашку? Вот так. Ну пей, любимая. Гляди, теперь уже и щеки твои порозовели. Устраивайся поудобнее в кресле и дай мне руку. А я прикорну у твоих ног. И давай наконец поболтаем…

…Я всегда знал, что ты вернешься ко мне. Посмотри, здесь все осталось по-прежнему, как было, когда ты ушла. Огонь теплится, ветер поет, сумерки навевают мечты. Одиноко мне было без тебя. И знаешь, что было хуже всего? Когда я, измотанный бурными событиями дня, после борьбы, побед или поражений видел, как на землю вместе с вечером снисходит дух благостного смирения, в моем сердце начинал звучать какой-то голос - то была жалоба ребенка, усталого ребенка: «Я так устал, любимая, приди, благослови меня, чтобы я мог уснуть». И было так трудно заставить этот жалобный голос умолкнуть… Пробовал я и пить, и шумно веселиться, и петь. Но лишь только неистовство утихало или прекращалось, тот же тихий голос настойчиво и проникновенно звал: «Я устал, любимая, приди же, благослови меня…» Я бил кулаком по столу и вопил: «Вина, самого крепкого! И забыть, забыть!* Гремела музыка, звенели рюмки, блестели лица, смеялись глаза. Отчаяние жгло мне душу, весь этот шум не мог заглушить тот тихий усталый голос. Вновь и вновь звучал он у меня в ушах: «Я так устал… Я хочу спать…» Тогда я уединился и с головой ушел в суровую мудрость и философию.

Зеленела весна, лопались почки, журчали реки, ярко светило солнце - ничего этого я не замечал. И тем не менее в медленно опускающихся сумерках мертвые буквы оживали. Я всматривался в книгу и ничего не видел, меня окутывал непроглядный мрак, а из далекой дали доносился жалобный ласковый голос: «Я так устал… Любимая… Приди, благослови меня, чтобы я мог уснуть». Тогда я отбросил пыльные фолианты и выбежал наружу, под купол неба и кроны деревьев.

День за днем, неделю за неделей я делал свою работу. И смотрел на жизнь как раньше, почти умиротворенно. Лишь когда на землю спускались сумерки, я терял покой и иногда все еще слышал тот тихий голос.