Ойген ежедневно рассказывал что-нибудь новенькое о Ланне Райнер - чаще всего главной темой этих сообщений были капризы певицы. Ойген страстно завидовал своему другу, удостоившемуся чести танцевать с примадонной, и каждый день называл его глупцом за то, что Эрнст не воспользовался этим случаем.

В конце концов Эрнсти сам почти уверовал в собственную глупость.

Как-то утром Ойген забежал к нему и поведал, что Райнер отвергла предложение руки и сердца, сделанное богатейшим банкиром, обосновав свой отказ тем, что тот чересчур богат.

Эрнст пришел в шаловливое настроение. Он весело повязал на шею платок василькового цвета и заявил:

–  Пойду прогуляюсь немного на природе. Разлягусь на газоне в парке и помечтаю, даже рискуя попасть в поле зрения стража закона, а уж он-то немедленно потребует уплатить штраф за нарушение правил. Пойдешь со мной?

–  Боже мой, Эрнст, что это тебе вдруг вздумалось? Лучше пойдем в кафе. Там сейчас такие девочки!

–  Даже подумать страшно! Зато как мило - нежиться на зеленой травке и смотреть, как по небу плывут облака.

–  Экая скучища! Нет уж, пошли в кафе!

–  Ничего не могу с собой поделать.

–  Тогда до свидания! Вечером увидимся в Опере.

Эрнст прогулочной походкой направился к парку. Найдя укромное местечко, он лег на траву и предался мечтам.

Что поделывают сейчас его друзья в далеком Оснабрюке? Приобрел ли Фриц новых друзей? А Элизабет? Миньона… Его Миньона. Фрид и Паульхен… Как они далеко. Они дома…

Глаза его сами собой закрылись.

Над ним в ветвях дерева защебетал зяблик. Эрнст встрепенулся. Оказалось, он и в самом деле уснул. И как хорошо поспал! Но что это? Явь или все еще сон? Не она ли идет сюда? Да, это она - Ланна Райнер. Причем одна.

Он вскочил и вернулся на аллею. Певица уже заметила его. Эрнст был смущен - ситуация, что ни говори, необычная. Он не знал, что делать, и хотел было отступить, но какая-то невидимая рука словно насильно тащила его вперед. Эрнст решил отдаться на волю случая и продолжал идти, пока не увидел вблизи ее лицо, ее взгляд. Ланна Райнер ласково глядела на него и улыбалась! В самом деле - улыбалась! Кровь хлынула ему в сердце, он быстро сделал несколько шагов, отделявших его от певицы, молча взял ее руку в свои и поцеловал. Когда Эрнст, зардевшись от волнения, поднял на нее глаза, Ланна Райнер ответила ему весьма дружеским взглядом и спросила тем глубоким голосом, которым он так часто восхищался в театре:

–  Мечтали?

–  Да. О молодости и о прощании с летом.

–  Неужели вы это всерьез? О прощании…

–  И прощание может быть прекрасным.

–  Но болезненным.

–  Порой боль тоже прекрасна.

Ока задумчиво взглянула на него:

–  Мне кажется, будто кто-то другой говорит вашими устами.

Эрнст представился.

–  Значит, вы любите страдания, господин Винтер?

–  О нет, я люблю счастье! Светлое, прекрасное счастье! И я его добьюсь!

–  Это вы хорошо сказали.
– Она пристально заглянула ему в глаза.
– Наконец-то я слышу слова, непохожие на декадентское нытье современной молодежи. Сдается мне, я откуда-то вас знаю.

–  Однажды мне довелось танцевать с вами.

–  Нет, еще раньше.

Эрнст улыбнулся:

–  По Оснабрюку?

Ланна Райнер удивленно подняла брови: почему вдруг Оснабрюк?

–  Я видел вас там. Мой друг поздоровался с вами.

Она вопросительно взглянула на него.

–  Фриц Шрамм.

–  Теперь вспомнила, - заторопилась певица, - ваш портрет висел у него в мастерской. Значит, вы его друг. Он много рассказывал о вас. Ваш друг - по-настоящему благородный человек. Вы его, наверное, очень любите?

–  Я готов умереть за него.

Ланна внимательно посмотрела на Эрнста, его лицо сразу посерьезнело при этих словах. Она поверила, и ее как током пронзило мгновенное потрясение. Ведь этот юноша еще так молод!

–  А он?
– спросила певица.

–  Он тоже - за меня.

У Эрнста пропала охота говорить, но он заставил себя вернуться к непринужденному тону беседы.

–  Я часто слушал вас в Опере, сударыня. Это было прекрасно.

Ланна улыбнулась:

–  До сих пор вроде все было в порядке. А вам не следовало бы делать мне комплименты. Предоставьте это лысым господам во фраках. Фриц Шрамм тоже не опускался до лести. Я любила бывать у него. Вы ведь студент, не правда ли? И занимаетесь музыкой, да? Чем именно?

–  Композиция, дирижерское мастерство и рояль.

–  Ага, значит, собираетесь стать капельмейстером?

–  Еще не знаю. Если взбредет в голову, могу стать каменотесом или пастухом. Мне в общем-то безразлично, кем я стану. Главное, чтобы это приносило мне хоть какое-то удовлетворение.

–  Хоть какое-то?

–  Да. Потому что полного удовлетворения не приносит ничто.

–  Ничто?

–  Ничто! Всегда какой-то голос внутри зовет: «Иди дальше… дальше…»

–  Но ведь есть же и вершины - высшие точки.