Шрифт:
– Теперь свое, - попросил Фриц.
– Хорошо.
– Эрнст откинул голову, чтобы отбросить волосы со лба, и вновь склонился над клавиатурой. Мощный аккорд оглушил всех. Еще один - и целая баррикада аккордов взгромоздилась следом. Мрак. Но за ним - дерзкая беззаботная трель рассыпалась серебряным смехом и вдруг, жалобно стеная, бросилась вниз, преследуемая демоническим хохотом. Непрерывное нагнетание мощи, упорный труд на глубине, строительство - все выше и выше, и вдруг крушение, за ним - восстановление, сизифов труд, настигающая поступь дьявола. Потом - мрачное, глубоко прочувствованное пение. По-детски радостное щебетанье ласточек, легкие танцевальные ритмы, баюканье, тихий смешок - и внезапно дьявольский хохот по всей клавиатуре сверху вниз, режущий диссонанс, обрыв…
Эрнст быстро встал и бросился в кресло.
– Эрнст… - Фриц был так потрясен, что не смог договорить.
Элизабет тихонько поднялась, подошла к роялю и добавила к еще реющему в комнате заключительному диссонансу глубокую, прекрасную и гармоничную концовку.
Эрнст вскочил на ноги: глаза горят, лицо застыло как маска.
Элизабет подошла к Фрицу. Тот погладил девушку по голове и вдруг заметил слезы в ее глазах.
– Миньона, - сказал он мягко.
– Все хорошо. А теперь спойте мне на прощанье нашу старую песню, любимую песню-жалобу, которую моя душа не может избыть. Ее песню…
Элизабет опять села за рояль, сыграла простое вступление и запела:
Слышу до сих пор, слышу до сих пор Песню юности моей - Сколько рек и гор, сколько рек и гор Развели нас с ней! Ласточка в мой дом, ласточка в мой дом Прилетала каждый год - А теперь о чем, а теперь о чем Она поет?Фриц всем телом вжался в кресло. Эрнст, взволнованный до глубины души, безумными глазами глядел на Элизабет. В мерцающем пламени свечей она казалась ему белым ангелом.
Милый отчий край, милый отчий край, В заветной стороне Хоть разочек дай, хоть разочек дай Побыть - пускай во сне. Как прощался я, как прощался я, Думалось, весь мир отныне - мой, А вернулся я, а вернулся я С пустой сумой.От кресла, в котором, съежившись, сидел Фриц, донесся короткий сдавленный звук, похожий на сдерживаемое рыдание. Эрнст прошептал себе под нос: «Миньона, настоящая Миньона», - его кулаки при этом машинально сжались и разжались.
Ласточка летит, ласточка летит В свой скворечник по весне, Кто же оживит, кто же оживит Пустое сердце мне? Ах, не принесет, ах, не принесет Счастье ласточка с собой. Но она поет, но она поет, Как той весной.Фриц сидел неподвижно. Эрнст чувствовал, что его глаза пылают. Он вскочил, подошел к Элизабет и молча повел ее из комнаты. Фрид и Паульхен последовали за ними. Один Фриц остался в темной мастерской, заполненной ароматом роз и красными отблесками свечного пламени в вине.
– Пусть он побудет один, - сказал Эрнст, выйдя на улицу.
– Давайте прощаться.
Фрид отправился проводить Паульхен, а Эрнст с Элизабет пошли бродить по ночным улицам.
Звезды мерцали во всем своем великолепии. Элизабет остановилась и прошептала:
– Звезды…
«А ты - золотая арфа, на которой природа наигрывает свои напевы», - подумал Эрнст.
Свет фонарей блуждал по их лицам. В воздухе стоял густой аромат садов. Эрнст взял Элизабет под руку и свернул в липовую аллею на городском валу. Сонно урчала река. Липы шумели кронами.
Элизабет опять замерла на месте и прошептала:
– Эти липы…
Эрнсту показалось, будто все неузнаваемо изменилось - звезды, река, липы. Будто он их никогда и не видел раньше. Внезапно по его телу пробежала дрожь, а душу охватила невыносимая тоска. Все его мысли словно получили серебристое обрамление. Он остановился как вкопанный и с трудом выдавил:
– Элизабет…
Она молча глядела на него.
Это длилось долго.
– Элизабет… - Он опустился перед ней на колени.
Его захлестнуло темной волной и понесло куда-то к неведомым землям, серебряным землям любовной жажды.
Вдруг он ощутил на своем лбу ее слезы.
– Элизабет!
– воскликнул Эрнст и заключил ее в свои объятья.
– Ты! Ты! Ты - ночной покой и звезда моей тоски! Обними грезами своей души мою безумную жизнь!
Продолжая плакать, она прижалась головой к его груди. Эрнст почувствовал себя королем, у ног которого лежали чужие короны. Его родная земля неизмеримо раздалась во все стороны, и над ней замерцали мирные звезды.