— Ушла, Женя, ушла, — грустно ответил голос.

Не ударила молния, не обрушились небеса, не потекла вспять Сунжа и даже не обрушился Ленинский мост. Ничего абсолютно не произошло в этом таком теперь чужом мире. Ничего.

— Ушла, — повторил Женя. — И ушла, конечно же, только от меня. Выходит я предатель?

— А вот этого не надо! Даже думать так не смей! — голос немного помолчал. — Какое же это предательство, дурачок? Это — жизнь. Дай бог тебе никогда не узнать, что такое предательство близкого человека. Даже думать не смей!

Ладно, пусть не предательство. Действительно, он же не специально! Но как тогда назвать его поведение в тот день? Гадство, и сейчас всё как перед глазами! Они стоят рядом, только Лена смотрит прямо на него, а он старательно отводит взгляд. «Что случилось, Женечка? — спрашивает Лена. — Почему ты меня избегаешь?» Воспалённый мозг не может найти ни одного слова и Женя, глядя куда-то мимо скривившись, мямлит: «Тороплюсь, спешу». И не успевая отвернуться, замечает, как искажает родное лицо недоумение и обида.

Больше она не подошла.

— Повёл ты себя, конечно, по-хамски. Но ведь не со зла, не специально. Сам был слишком ошеломлён случившимся. Плюс обыкновенный эгоизм, чрезмерная забота о себе любимом. Это тоже не преступление. Это пройдёт.

Женя выпрямился, оторвавшись от созерцания текущей воды, облокотился на чугунную вазу, украшавшую ограду набережной. Летом в этих вазах цвели цветы.

— И что же теперь делать? — спросил Женя.

— Во-первых, не жалеть себя. Ей, между прочим, ещё тяжелее. Во-вторых, не терзать себя — ты не виноват. Вообще никто не виноват. В-третьих, не смей чувствовать себя предателем. Это не предательство, запомни! Это — жизнь. А в остальном… Живи. Забывать — не забывай, но и слишком ковыряться не стоит. Сдавай экзамены, поступай в институт. Это не конец жизни, и даже ещё не конец истории. Больше я тебе сейчас ничего не скажу. Соберись, и ты ещё почувствуешь, как это — «дышать и думать не надо». Мы ещё встретимся, Жека!

Голос исчез. Ничего особенного он вроде и не сказал, Женя и сам себе твердил нечто подобное. Но вот чудо — стало легче! Женя постоял ещё немного, наблюдая, как зажигались фонари, плюнул в проплывающую по Сунже ветку.

Не попал и пошёл домой

Трамвай оказался тройкой, и на один короткий миг еле-еле кольнуло сердце. Впрочем, мало ли почему оно там может покалывать? Прошло уже полгода — всё забылось, ну, почти забылось и не фига ковыряться, как говорит голос.

Женя пробил билет, сел у окна с левой стороны. Народу было на удивление мало, был шанс, что до самого конца никому не придётся уступать место. Говорят, в России никто никому место и не уступает, даже пожилым. К чему бы это?

Трамвай шёл мимо Полежаевского сквера, ставшего с недавних пор очень и очень уютным. Или просто раньше не до того было? Справа показалась первая в городе шестиэтажка с кафе «Дружба» на первом этаже. В шестиэтажке у Жени жили одноклассники и когда-то они катались туда-сюда на одном из первых в городе лифте. Катались буквально до одури, пока не прогоняла их строгая лифтёрша. А возле кафе почему-то вечно пахло подгорелыми чебуреками.

До чего же короткие переезды между остановками. Каких-то три квартала — и остановка. Главпочтамт. А слева — тоже громадный двор, если пройти его насквозь, можно выйти и к технической библиотеке, и к Гипрогрознефти. Трамвай повернул направо — ещё один большой двор. Этот двор Женя не любил, там однажды по глупости он попробовал анашу. А ещё там жил Бабрецов — невысокий крепкий и очень противный паренёк. Женин одноклассник и тайный Ленкин воздыхатель.

В это трудно было поверить: уж слишком не подходил он на эту роль. Однако это было именно так. Поначалу его постоянное к ним внимание Женя склонен был объяснять завистью и естественной склонностью Бабрецова всё испортить, поломать и нагадить. Всё это было как раз в его характере, и так и остался бы Женя в неведении, что и в такой поганой душонке могут кипеть страсти.

После выпускного Бабрецов навязал Жене драку во дворе напротив «Дома мод». Был он немного пьян, причины объяснять не пожелал и только талдычил: «Целовался, целовался, а теперь…гад!» Отомстить, значит, решил. Женя казался ему лёгкой жертвой, как же — худой, в местных разборках не участвует. Откуда ему, убогому, было знать о бурном Женином детстве? Откуда он мог знать о драках с «московскими» в пору, когда Женя ещё жил за Сунжей. Драки бывали внезапными, жестокими, почти без правил. Сколько лет уже прошло, а тело всё прекрасно помнило. Через несколько секунд Бабрецов валялся на земле с разбитым носом, держался руками за пах и хрипел: «Мы с тобой ещё разберёмся, гад!»