Сердцу лицемерю.

Оттоль прошёлся он до таможенной набережной, увидел корабли, прикинул мысленно, каков обещает быть портовой таможенной сбор этого года, припомнил, что блонды ко ввозу более не запрещены, подумал о сыне Павле, Полиньке, имевшем склонность к ботанике и исправно служившем теперь в гардемаринах, вспомнил, как при наборе выкинул из книги своей главку подозрительную, в которой кто-то стреляется, рассудив при том, как бы публике от сего эпизода не встошнилось; воспомнил илимскую мошку, от коей никакие сетки не помогали, вообразил себе Новое гражданское уложение, без его участия составленное, ещё раз взглянул на корабль, неизвестно отчего третий день стоявший в порту в ожидании досмотра; быстрым шагом вернулся к себе и лёг спать. Наутро подошёл он к полочке, где у него собрано было всё то, что обычно внутрь не принимают, взял склянку с серной кислотой и, поколебавшись, выпил. Четырнадцать часов спустя пролепетал он: "Господи, прими мою душу", и сие его последние были слова.

Прошёл слух, что коллежский советник Радищев из Комиссии составления законов самоубийством кончил, для чего-то отравившись смесью соляной и азотной кислот три к одному, в просторечии называемой царской водкой, будто легче способа избрать было нельзя.

Сыновья говорили, что случайно, Дашкова Екатерина Романовна говорила, что это с его религиозностью странной связано, Ушаков Александр Андреевич спрашивал: а разве он жив вообще, разве не в Сибири косточки сложил? Глафира же Ивановна Ржевская, заслышав эти слухи, собралась и поехала проверить. Вернувшись, сказала своему мужу: "Всё это отнюдь не лучше выглядит, чем о том говорят. Даже описать тебе, друг мой, не могу, до чего всё это d'esagr'eable [9] ".