– Ты не прав. Я люблю Лиззи. Я полюбил ее, когда она была еще ребенком. Ради нее я готов все отдать.

Пинкни взглянул в мертвенно-бледное лицо Симмонса. Налет воспитанности, который он приобрел за десять лет, исчез под напором ярости. Глаза его сузились и блестели, напоминая лисьи, он ощерился, показывая мелкие гнилые зубы. Тело его напряженно съежилось, и великолепно сшитый серый костюм, казалось, был с чужого плеча. Пинкни захлестнул калейдоскоп воспоминаний. Тень, сплевывающий табак на розовые кусты под аркой, Тень, закидывающий в рот еду ложкой, будто лопатой, Тень, позвякивающий украденными монетами, Тень, ныряющий в разгульную толпу на «улице мулатов», Тень, от которого порой попахивает дешевым виски и дешевыми духами какой-нибудь шлюхи.

– Я полагаю, ты купишь ей дом, – медленно сказал Пинкни, его протяжный выговор звучал оскорбительно. – И будешь добр к ней, как к своей потаскушке Руби – или как ее там?

Губы Джо побледнели, и он потерял над собой контроль:

– Будь ты проклят! Ты оскорбляешь Лиззи. Будь у тебя две руки, я бы выколотил из тебя извинения.

– Я могу держать пистолет и одной рукой. Это твоя грязная страстишка оскорбляет мою сестру. Я бы пристрелил тебя за твои слова, но джентльмен сражается только с джентльменом – то, чего тебе никогда не достичь и никогда не понять. Подонок. Я был глупцом, когда открыл перед тобой дверь своего дома. Убирайся.

Рот Джо дернулся, но слов не последовало. Он резко сцепил руки и, найдя это недостаточным, повернулся и вышиб кулаком хрустальное стекло входной двери.

Пинкни, услышав, как поскрипывает кресло, понял, что трясется от ярости. Откинув голову на высокую спинку кресла, он бешено выругался.

– А где Джо? – спросила Лиззи за ужином.

– Кто?

– Тень. Подадут пшеничную кашу, одно из его любимых блюд.

Пинкни стиснул в руке салфетку:

– Он уехал, золотко. По делам. И вернется не скоро. Все вещи Симмонса исчезли. В шкафу ничего не было, кроме обрывков приглашения на званый ужин с танцами.

– Ах черт. Я хотела проделать с ним круг вальса в кринолине.

– Не говори «черт», это вульгарно. Я буду танцевать с тобой. И на балу ты будешь моей дамой.

– Ах, Пинни, дождусь ли я! Всего несколько недель, и я на балу. Ты не забудешь про карету с захлопывающейся дверцей?

– Она уже заказана.

– А кузина Люси позаботилась о моей танцевальной карточке?

– Ты будешь танцевать с великанами.

– Пинни, как ты думаешь, я буду хорошо выглядеть?

– Ты будешь самой красивой на балу.

– Ах, Пинни, я так люблю тебя!

– И я люблю тебя, сестричка.

Пинкни взглянул в сияющее лицо девушки. Лиззи можно было принять за десятилетнюю. Свинцовая тяжесть горя, которую он чувствовал после ссоры, сменилась теплом покровительственной заботы о Лиззи. «Я правильно поступил, – подумал Пинкни. – Когда-нибудь, конечно, я потеряю ее. Но, по крайней мере, я буду знать, что она выходит замуж за джентльмена».

– Мама, пожалуйста, не мни мои волосы. Кузина Люси несколько часов билась над ними.

Приезд Мэри Трэдд-Эдвардс поставил всех в затруднительное положение. Ее родная сестра Джулия называла ее воловьей птицей; Лиззи отметала любые попытки изменить что-либо касающееся приготовлений к балу; Люси укоряла Лиззи, что она груба; Стюарт все еще был в Колумбии; Мэри находила его отсутствие вызывающим; Пинкни был уверен, что сойдет с ума, если мать прольет еще хоть одну слезинку.

– Хорошо, Лиззи. Я только хотела придать немного мягкости твоему лицу. У тебя слишком суровый вид.

Лиззи изучала себя, глядя в большое зеркало в дамской гардеробной. Люси давно уже рассказала ей о кружевах, оборках и атласных поясах, которые носили другие девушки.

– Если ты согнешь колени, Лиззи, то будешь выглядеть на несколько дюймов ниже, но ведь тебе придется несколько раз вставать. Каково тебе придется тогда? Ты высокая девушка. Следовательно, из этого надо извлечь максимальную выгоду. Пусть другие будут миловидны – ты будешь выглядеть царственно. Попробуй только ссутулить плечи, я убью тебя!

Из зеркала на Лиззи смотрела незнакомая элегантная юная женщина.

Ее волосы были золотисто-каштановыми.

– Хна не в счет, – сказала Люси, обожающая конспирацию.

Волосы были забраны назад, открывая уши с крохотными жемчужными серьгами, и завязаны в узел Психеи, скрепленный единственной полураскрытой рождественской розой, беззащитно белеющей посредине. Платье было сшито из муарового шелка. Он мерцал, как океан под полной луной. Широкий круглый ворот обнажал шею и плечи. Его окаймляла узкая полоса кружева, вытканного розами. Огромная юбка была сшита из клиньев в форме лепестков. Она напоминала воздушный перевернутый тюльпан. Когда девушка кружилась в вальсе, лепестки отклонялись и становилась видна кружевная юбка, на которой были также вытканы розы. С правого запястья Лиззи на серебряном шнуре свисал белый кружевной веер. В левой руке девушка держала портбукет – рождественские розы в серебряной оправе филигранной работы. Края длинных лайковых снежно-белых перчаток и плечи девушки были скрыты воротником. «Мне можно дать девятнадцать, а то и двадцать лет», – отметила про себя Лиззи. Щеки ее окрасились румянцем.