– Нет, мне полюбился твой… наш дом, – поправилась она. – Я могу делать большую часть работы здесь и раза два в неделю съездить туда и обратно. Это меня не утомит.

– Хорошо, – сказал он, положив ее руку к себе на колено и прикрыв своей. – Не хотелось бы, чтобы ты передумала. Но и не хочу, чтобы слишком сильно тосковала по тетушке и Тобин.

– Мартин, кстати о семье, – решилась она.

Она держала в руках сумку, которая жгла ей руки, со своим дневником и открыткой Сержа в нем. – Я бы хотела встретиться с твоим отцом.

Он ничего не ответил. Они подъехали к перекрестку, и Мартин остановился на красный свет, но светофор давно переключился на зеленый, а он все еще не начинал движение. Водитель в автомобиле позади них засигналил, и Мартин нажал на газ.

– Нет, Мэй, – сказал он, все еще наблюдая в зеркале заднего вида за идущим следом автомобилем.

– Он – твой отец. Я знаю, что он натворил, но он стар. Он в тюрьме, в полном одиночестве, и я думаю…

– Ты не знаешь его.

– Но я хотела бы с ним познакомиться.

Теория доктора Уитпена не работала.

– Ты не знаешь его, – снова произнес Мартин.

Они выписывали зигзаги по старинным мощеным булыжником улочкам с домами из красного кирпича и остановились перед их домом на Марлибоун-сквер. Красивый старый кирпичный дом в колониальном стиле, со сверкающим белым орнаментом и черными ставнями. Мэй сделала венок для парадной двери, и они с тетушкой Энид сплели длинную лавровую гирлянду. Тетушка Энид и сейчас была в доме, она приехала на несколько дней по сидеть с Кайли.

– Послушай меня, – заговорил Мартин, протерев глаза.

Подавленный, вымотанный до предела игрой. Плотно сжатые челюсти, нахмуренные брови.

– Ты думаешь, что все люди вокруг хорошие и справедливые. Таким ты видишь этот мир, Мэй. И я люблю тебя за это.

– Я знаю, что люди делают ошибки.

– Да, ошибки бывают всевозможных форм и размеров, – сказал Мартин. – Сегодня вечером я не взял пас от Рэя, и это была моя ошибка. Ты считаешь, что, не поцеловав своего отца на прощание, ты совершила ошибку. Я так не считаю, но ты думаешь именно так. Ошибки моего отца были совсем иного рода.

– Разве ты не веришь в прощение? – спросила Мэй.

– Спроси меня об этом, – сказал Мартин, открыв дверь и холодно посмотрев ей в глаза, – когда что-то плохое случится с Кайли.

Он вошел в дом, оставив Мэй сзади. Слова Мартина потрясли ее до глубины души. Боль засела где-то у самого сердца. Проследовав за Мартином в дом, она огляделась. Тетушке Энид выделили одну из комнат для гостей; они с Кайли, должно быть, уже спят наверху. Комнаты Мартина были обставлены очень скудно, обустроены скорее как гостиничные номера, нежели величественный дом в Бостоне. В годы холостяцкой жизни его устраивало удобное кожаное кресло, в котором можно было полулежать, раскладной диван и несколько шкафов, полных хоккейных трофеев.

Мартин доверил Мэй переделать обстановку, разнести все на куски, делать все, что ей заблагорассудится. Но Мэй до сих пор даже еще не приступала к этой задаче. Причин было множество: она была слишком занята своей работой, надо было устроить Кайли в новую школу и помочь ей на первых порах. Сейчас же она почти физически ощущала, как давит на нее эта холостяцкая обстановка.

Мэй нашла Мартина на кухне. Он наливал себе стакан молока.

– Прости меня, – попросил он. – Мне не следовало говорить такие вещи о Кайли. Я этого не хотел.

– Я знаю.

– Мэй, ты не можешь себе представить, каково это потерять ребенка. Молю небо, чтобы ты никогда этого и не узнала.

– Я тоже.

– Это ад, – промолвил он. – Я не преувеличиваю.

– Я и не думаю, что ты преувеличиваешь.

– Я видел, как она родилась. Я держал ее на руках еще в родильном отделении. Ее любимым цветом был розовый. Она любила играть в футбол. Ее преподаватели говорили, что она хорошо рисует и танцует. Она была красивой… Волшебной… Моей. Перед ней была целая жизнь, Мэй. И он отнял эту жизнь у нее.

– Он в тюрьме, Мартин, – напомнила Мэй.

– Но не за ее смерть, – возразил Мартин. – Надеюсь, там он и сгниет.

– Ты не всегда так надеешься.

– О чем это ты?

– Ты не хотел этого в прошлом сезоне. Ты сам говорил мне… ты думал о том, есть ли у него возможность смотреть, как ты играешь оттуда.

– Мон Дье (Боже мой). – Мартин облокотился на раковину, качая головой. – Нельзя иметь такую хорошую память, не надо, ладно? Или я перестану говорить тебе то, что ты потом сможешь ввернуть мне обратно.