В комнате было бы совсем темно, если бы не телевизионный экран. Снаружи падал снег, и Кайли слышала, как большой снегоочиститель двигался мимо их дома. Бостон был более шумным, чем Блэк-Холл, но Кайли не возражала. Жизнь в городе делала ее девочкой из книги сказок. Их дом был большой и красивый, а на прошлой неделе грузовик приехал, полный мебелью, которую мама заказала, чтобы обставить комнаты. Мартин покупал Кайли игрушки во всех своих поездках. Единственно, что было плохо, это их ссоры.

Самым лучшим в ее новой жизни был Мартин. Не из-за игрушек или его великолепного дома. Просто ей всегда был нужен папа. Обычно Мартин посылал по факсу сообщения из гостиниц, в которых останавливался, и там обязательно был отдельный факс для Кайли. Иногда Мартин рисовал ей медведя на коньках. Ее любимый рисунок изображал маму-мишку, папу-мишку и дочку-мишку с именем «Кайли», написанным на ее миске с овсянкой.

И хотя она еще не смогла называть его «папой», Кайли чувствовала, что папа у нее есть. Когда Мартин бывал дома, он укладывал ее спать, укрывал одеялом, подоткнув его со всех сторон, и рассказывал ей всякие истории.

Вместе они мечтали, как летом будут грести вдоль озера Лак-Верт и когда-нибудь увидят прапрабабушку-форель. И в школе Кайли гордилась не тем, что жила в одном доме с Мартином Картье, великим хоккеистом, но тем, что у нее был папа.

– Папа, папа, папа, – повторила вслух Кайли.

– Что такое, милая? – спросила мама, отрываясь от телевизора.

– Ой, ничего, это я так, – пробормотала Кайли.

Горло болело и голова тоже. Это был жар, а с ним и горячечные сны. Ее мысли перенеслись к старой школе. Кайли скучала без прежних знакомых, даже немного без Микки и Эдди.

Дети в Бостоне были совсем другие. Каждую субботу все как один посещали самые разные дополнительные занятия: играли на музыкальных инструментах, рисовали, занимались гимнастикой, фигурным катанием, верховой ездой и даже искусствоведением в Музее искусств. Иногда их матери спрашивали маму, не желает ли Кайли присоединиться к классу, но у Кайли не было подобного желания, и мама не заставляла ее. Она понимала, что Кайли хотелось играть, а не совершенствоваться.

У нее не так уж часто поднималась высокая температура, но если это случалось, она иногда впадала в странный сон наяву. Вещи, которые не могли быть настоящими, делались очень настоящими. О таких снах они обычно и говорили с доктором Уитпеном.

Например, о корзине для белья на другом конце комнаты. Это присел гном и охраняет корзину (все эти приготовленные для стирки грязные рубашки, носки, наволочки), словно бесценное сокровище. И часы-будильник у кровати со стороны Мартина – это уже не часы, а плоскоголовое существо с пылающими красными глазами.

– Обещай, что ты никогда не оставишь меня, мамочка, – прошептала Кайли, обнимая мать.

– Обещаю. – Мэй ласково убрала волосы с потного лба девочки.

– Почему все должно изменяться? – спросила Кайли, а горло так нестерпимо жгло. – Почему хорошее должно меняться? Мне бы хотелось, чтобы все хорошее было навсегда…

– Я люблю тебя навсегда, Кайли, – сказала мама. – Навсегда и всегда, и всегда.

Белая длинная ночная рубашка мамы на кресле-качалке двинулась, и на мгновение Кайли подумала, что это Натали. Тут Кайли почувствовала сигнал в своем сердце, как будто послание пришло от дочери Мартина:

«Соедини их, соедини их».

– Кого соединить, мама? – спросила Кайли.

В тот первый день, когда Кайли почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы отправиться в школу, пришла другая открытка. На ней был изображен городской парк зимой, дети, катающиеся на коньках по замерзшему пруду. На обороте было напечатано «Эстония, Декстер-парк», и от руки:

«Он играет в этом году лучше, чем когда-либо. Это потому, что ты поддерживаешь его. Так же, как и я».

Открытка была без подписи, как и раньше. Интересно, купил ли Серж открытку в тюремном магазине, или ее принесли с воли. Человек этот сидел в тюрьме, и все же он оставался ее тестем. Она думала обо всем плохом, им содеянном, чтобы оказаться там, – ложь, которую он говорил, люди, которым он причинил боль или навредил.

Прошлой ночью Мэй писала в синем дневнике. Она сделала запись всего, что происходило за время лихорадочного состояния Кайли, то, как девочка умоляла «соединить их». С дневником в руке Мэй подняла трубку и позвонила в Торонто. Во время разговора она смотрела на открытку.

– Я очень рад, что снова услышал вас, – сказал Бен Уитпен.

– Это опять началось. Так давно ничего похожего не было, и я надеялась… Думала, все эти видения прекратились. Но недавно…

Доктор Уитпен молча выслушал весь ее рассказ. В завершении она упомянула, что получает открытки от Сержа.

– Кайли видела их?

– Не думаю.

– Слышала она, как вы говорите Мартину о своем желании встретиться с его отцом?

– Нет. Он приходит в ярость, и я осторожна, чтобы не спорить и не ссориться при ней.