Раздался страшный, нечеловеческий крик. Прожектор выхватил из мглы фонтан темных брызг. Крик оборвался. Изуродованное тело перевернулось и отлетело. К подножию ракеты, словно к ногам сатанинского идола, стекала человеческая кровь. Скоро она впитается в бетон и оживит страшного исполина ада. Кровь – это жизнь и почти всегда – смерть.

«Сатана»… – помутилось в сознании Сватко. Показалось, что статуя качнулась! Ожила! Она движется и затопчет его!

Отчаянный возглас ужаса смешался с криком второго турка…

Через секунду в шахте ослепительно полыхнуло, выстрелив фейерверком шипящих искр. Одновременно громкий взрывной треск. Как шаровая молния ударила! Заключительная нота – щелчок защитных автоматов…

Из шланга с силой била вода. Струя дробилась о стену и собиралась ручьями. Беспомощно гудела обманутая помпа. Ее водозабор хлюпал в недосверленном бетоне.

Рабочий что-то прокричал, но Сватко его не слышал. Перепрыгнув через железо, турок подскочил к вентилю и, освещая фонарем, перекрыл воду. Потом проворно и умело перелез через трубы и выключил дренажную помпу.

Стало оглушительно тихо и темно. Такой давящей, ужасной тишины Сватко не слышал давно. Он только понял, что перестал кричать. Показалось, что все это время он находился без сознания, словно спал. Турецкий рабочий склонился над коллегой и что-то бормотал. Медицинская помощь тому была не нужна. Помочь воскреснуть мог только бог, а он редко делает такие подарки.

Дымились концы оборванного кабеля. Механизм сверлилки неправдоподобно выгнулся и накренился. В воздухе отчетливо различались запахи жженой резины, гари, озона и… крови. Последнее трудно с чем-либо спутать. Трудно и сравнить.

Свет в шахте погас, потому что прожекторы и сверлильная машина питались от одного генератора. В замутившихся световых лучах фонарей играли дым и пыль. В глазах людей пылал ужас и страх.

И вдруг как жахнет что-то! Упругий хлопок ударил по ушам. Рабочий инстинктивно пригнулся, а Сватко отшатнулся. Бетонную мышеловку заполнил ужасный свист вырывающегося газа.

«Автоматическое пожаротушение! – испугался прапорщик. – Включилось! – запульсировала гнусная мыслишка. – Через минуту все заполнится углекислым газом или азотом и – нам конец!»

Нужно выбираться к подъемнику. Расходящийся свет фонаря лег на источник звука. Оказалось, что лопнул шланг высокого давления, по которому подавали воздух к пневмоинструменту.

Отлегло.

Переступая через покореженные железки и аккуратные цилиндрические чушки вырезанного, но еще не поднятого на поверхность железобетона, Сватко приблизился к проходчикам. Турок лежал в луже крови с глубоким харакири. Из разорванной, почерневшей спецовки торчали бесформенные лоскуты мяса и того, что должно находиться внутри.

От увиденной ужасной картины прапорщику стало плохо – он едва успел отбежать в сторонку. Сердце нещадно долбило в грудь. Тахикардия достигла набатной мощи и заполнила все сосуды. Заломило грудь. Виски шевелились, как живые. В глазах стало темнеть. Фонарь выпал из руки и, стукнувшись о пол, светил полосой на пусковой стапель.

Первое жертвоприношение свершилось. Но станет ли оно последним…

Передав обрадованному Шлепику деньги и высказав недвусмысленное пожелание относительно его «отдыха», Обухов как бы между прочим заметил:

– Недавно два чечена по дешевке стволы скидывали. «Беретты». Никому не надо? Не помню, кто-то спрашивал… Они еще какого-то повара ищут из ресторана… «Попугай», кажется…

Грубо сколоченная, но прочная и надежная наживка упала на удобренную почву и тут же дала гигантские ростки. Обухов сыграл очень естественно, натурально, без перетяжек, а Шлепик встрепенулся, будто проснулся от громкого звука.

– Не из «Канарейки»?

– Может. А тебе не по фигу?! – вяло и без азарта спросил Обух.

– Да ты чего, не помнишь, что ли?! – едва не прокричал Шлепик с укоризной. – Я ж рассказывал, какая битва была!

Обух инфантильно пожал плечами, всем видом показывая, что его хата с краю, а чужие дела – сторона.

– Зачем им повар – базара не было? – с большой заинтересованностью переспросил Шлепик.

– Откуда я знаю, может, им еда его не понравилась, может – рожа, а может, наоборот, кулинарно готовит! – рассмеялся словоохотливый Обухов. Он смекнул, что с легкостью подцепил собеседника на крючок. Прочный. Не сорвется!