— Я принес вам фрукты.

Она ничего не ответила. Я поставил тарелку на стол, прикрыл дверь, спустился вниз, вымылся и пошел к себе в комнату. Надел пижаму, погасил свет, потом тихонько открыл окно и лег в кровать; голова на подушке, жду утра.

Когда наступит утро, я рано выйду из дома. Потом пойду на рынок, может быть, опять встречу Хасана, а потом, может быть, кого-нибудь еще, мы поговорим, может быть, этот человек меня выслушает! Вот умел бы я красиво говорить! Тогда бы меня все слушали. Фарук-бей, сказал бы я тогда, вы очень много пьете, будете так пить, как ваш отец и дед, то, упаси Аллах, умрете от язвы желудка! Вспомнил: вчера умер Расим, завтра днем пойду на его похороны; мы будем идти за гробом вверх на холм по полуденной жаре. Увижу Измаила, он скажет, здравствуй, брат, почему ты к нам никогда не заходишь? Все то же самое! Я вспомнил, как мама с нашим деревенским отцом возила меня с Измаилом к доктору. Доктор сказал, что низкорослость развивается от побоев в детстве, а лотом сказал — почаще выводите их на солнце. Младшего тоже на солнце выводите, может быть, нога поправится. Хорошо, а что со старшим, спросила мать. Я слушал внимательно. Он теперь не поправится, сказал врач, он навсегда останется таким маленьким, но пусть принимает эти таблетки, может быть, будет хоть немного лучше. Таблетки я глотал, но пользы не было. Я немного подумал о Госпоже, ее палке и коварстве. Не думай, Реджеп! Потом я вспомнил о той красивой женщине. Каждое утро, в девять тридцать, она приходила в бакалейную лавку, а потом — в мясную. А эти дни ее нет. Высокого роста, с тонкой талией, смуглая! И пахнет от нее приятно. Даже в мясном магазине. Мне хочется с ней поговорить, разве у вас нет слуг, сударыня, что вы сами делаете покупки, разве у вас не богатый муж? Она такая красивая, когда смотрит, как нарезают мясо! Не думай об этом, Реджеп! И мама моя была смуглой. Бедная мама! Вот какими мы стали. Все-таки я в этом доме, смотри, смотри, я все еще в этом доме, мама. Ты слишком много думаешь, не думай, а спи! Я же не могу думать по утрам. Все, сплю! Я медленно зевнул и внезапно со страхом заметил: не слышно ни единого звука, ни малейшего шороха. Странно! Как зимой по ночам. Когда зимой холодными ночами мне становится страшно, я стараюсь вспомнить какую-нибудь историю. И сейчас вспомни! Что-нибудь из газеты? Нет, что-нибудь из того, что рассказывала мама: жил-был падишах, и было у него три сына, а прежде у него сыновей не было, и падишах очень расстраивался и все время молился Аллаху, чтобы он послал ему сына. Когда мама рассказывала, я думал — неужели у падишаха не могло быть даже таких сыновей, как мы? Мне было очень жаль бедного падишаха, и я чувствовал еще больше любви к маме, Измаилу и себе. Нашу комнату, наши вещи… Вот была бы книга с большими буквами, такая, как мамины сказки, я бы читал ее, читал, думал бы о сказках и уснул, а во сне увидел бы несчастного падишаха и его сыновей. Были ли они счастливы? В давние времена все были счастливы. Человек всегда счастлив во сне. Правда, иногда и страшно бывает. Ну и пусть, все равно, утром, когда вспомнишь об этом страхе, тебе понравится, правда, понравится страх из сна? Тебе понравится так же, как тебе нравится думать о красивой смуглой женщине из бакалеи. А теперь давай, думай о ней и засыпай, и смотри хороший сон.

Поужинав, отец рано ушел со своими билетами по барам, и тогда я тоже ушел из дома, не сказав ничего матери. Я пошел в кофейню, смотрю — все уже там, есть и два новеньких парня, Мустафа им рассказывает обо всем. Я сел, не привлекая к себе внимания, и стал слушать: да, говорил Мустафа, мир хотят разделить две супердержавы, еврей Маркс врет, потому что миром правит не то, что он называет классовой борьбой, а национализм, и самая националистическая страна — Россия, и самая империалистическая — тоже. Потом он рассказал, что центром мира является Ближний Восток, а центром Ближнего Востока — Турция. И огромные силы руками своих агентов устраивают провокации и споры о том, кто мусульманин, а кто — турок, чтобы разделить нас, уничтожить наши ряды, сплотившиеся против коммунизма; эти агенты везде, к сожалению, они могут быть среди нас, говорил он, даже среди нас Тогда все некоторое время помолчали. Затем Мустафа рассказал, что мы всегда были заодно и поэтому мы можем заставить империалистических обманщиков и клеветников-европейцев, которые называют нас варварами-турками, харкать собственной кровью, а мне показалось, что я слышу наши звонкие голоса, от которых христиане дрожат холодными зимними ночами. Потом я вдруг сильно разозлился, потому что один из двух новеньких, глупеньких юнцов, примкнувших к нам. сказал:

— Братишка, а если у нас тоже найдут нефть, мы станем богатыми и наша страна будет развиваться, как у арабов?

Можно подумать — все ради денег, все ради материальных благ! Но Мустафа — терпеливый, он опять стал объяснять им, я уже не слушал, знаю я все эти разговоры, я уже не новенький. На столе лежала какая-то газета, я взял, стал читать ее, заглянул в раздел объявлений о приеме на работу. Мустафа сказал новеньким, чтобы они поздно вечером пришли сюда. Они почтительно попрощались и ушли, чтобы показать, что усвоили, что дисциплина — это бесконечная покорность.

— Вы сегодня вечером будете заборы расписывать? — спросил я.

— Да, — ответил Мустафа. — Вчера вечером тоже расписывали, а ты где был?

— Дома, — сказал я. — Занимался.

— Занимался? — переспросил Сердар. — Или караулил кого-то?

И гадко хихикнул. На него я внимания обращать не собираюсь, но я испугался, что Мустафа воспримет все всерьез.

— Я сегодня утром застукал его перед пляжем, — сообщил Сердар, — за девчонкой одной следил. А девчонка из богатой семьи, он в нее влюбился. И расческу у нее украл.

— Украл?

— Послушай, Сердар, — начал я, — только вором меня не называй, а то поссоримся!

— Ладно, а что — девчонка сама, что ли, расческу тебе дала?

— Да, — сказал я. — Конечно, она дала.

— С чего бы такой девушке тебе вдруг расчески давать?

— Тебе не понять этого, дорогой мой.

— Украл! — сказал он. — Влюбился, дурак, и украл!

Внезапно я завелся. Вытащил из кармана обе расчески.

— Смотри, — сказал я. — А сегодня она дала мне другую расческу. Все еще не веришь?

— Дай-ка посмотреть, — сказал Сердар.

— Бери, — сказал я и протянул красную расческу. — Надеюсь, сегодня утром ты понял, что я тебе сделаю, если не вернешь!

— Эта расческа совсем не такая, как зеленая, — сказал он. — Такой та девушка пользоваться не будет!

— Я своими глазами видел, как она ею пользовалась, — сказал я. — У нее и в сумке одна такая есть.

— Тогда она тебе ее не давала, — сказал он.

— Почему? — спросил я. — Разве не может у нее быть две расчески вместо одной?

— Бедный, — сказал Сердар. — От любви разум потерял, не знает, что говорит.

— Ты что, не веришь, что я знаком с этой девушкой? — закричал я.

— Кто эта девушка? — внезапно спросил Мустафа.

Я растерялся и подумал — значит, Мустафа слушал.

— Этот влюбился в одну богачку, — сказал Сердар.

— Действительно? — спросил Мустафа.

— Ой, братик, плохи дела! — сказал Сердар.

— Кто эта девушка? — еще раз спросил Мустафа.

— Он все время ворует ее расчески, — сказал Сердар.

— Нет! — ответил я.

— Что «нет»? — спросил Мустафа.

— Она дала мне эту расческу!

— Зачем? — спросил Мустафа.

— Я тоже не знаю, — ответил я. — Должно быть, в подарок.

— Кто эта девушка? — спросил Мустафа.

— Когда она мне подарила зеленую расческу, — сказал я, — я решил тоже ей что-нибудь подарить и купил эту красную. Но. как сказал Сердар, эта красная действительно хуже и не такая, как зеленая.

— Ты же сказал, что она тебе обе дала! — сказал Сердар.