Мусорный грузовик Халиля подымается на холм — я узнал его по звуку мотора. Птицы смолкли. Мне надоел орел на потолке, я повернулся лицом вниз, смотрю на пол. По полу ползет муравей. Муравей, муравей, бедный муравей! Я вытянул палец и легонько прикоснулся к нему, тот замер. Есть те, кто сильнее тебя, а ты об этом не знаешь, ах бедняжка. Ты испугался, правда? Бегаешь-бегаешь, а когда я опять кладу перед тобой свой палец, разворачиваешься и снова убегаешь. Я еще немного поиграл с ним, а потом мне стало жалко его и противно; мне грустно, захотелось подумать о чем-нибудь хорошем, и я подумал о том прекрасном дне торжества, который я всегда представлял себе.

В тот день я буду бегать от телефона к телефону, раздавая приказы направо и налево, потом возьму последнюю трубку, протянутую мне, и скажу: Алло, это Тунджели? [59] Алло, как там дела? Голос в трубке ответит мне: хорошо, мой командир, здесь все чисто. Спасибо, скажу я и напоследок еще позвоню в Каре: алло, Каре, как там дела? — почти все закончили, мой командир, ответят там, хорошо, скажу я, вы хорошо выполнили свой долг, молодцы, благодарю вас, повешу трубку и выйду из комнаты, войду в большой зал, а за мной будет идти толпа, и тысячи людей будут радостно встречать меня аплодисментами стоя, они с интересом ждут, я им сообщу, и я скажу в микрофон: друзья, в настоящий момент национал-патриотическая кампания «Молния» завершена, сейчас мне сообщают, что мы подавили последние очаги красного сопротивления в Тунджели и нашем приграничном городе Карее, и теперь, друзья, рай наших идеалов — не только мечта, и пока я говорю, что в Турции не осталось ни одного коммуниста, мой адъютант шепчет мне о чем-то на ухо, я отвечаю ему: а-а-а, в самом деле, ладно, сейчас иду, прохожу по бесконечным мраморным коридорам, и в последней из десятков комнат, двери которых открываются одна за другой, а перед дверьми стоит вооруженная охрана, в ярко освещенном углу я вижу тебя, ты привязана к стулу, и мой адъютант говорит мне: ее только что поймали, мой командир, эта коммунистка — лидер всех красных, а я говорю: немедленно развяжите ее, не к лицу нам связывать женщину, тебя развязывают, я прошу: оставьте нас одних, и мой адъютант и остальные мои люди выходят, отдав честь и щелкнув каблуками, двери закрываются, и я смотрю на тебя, в сорок лет ты, зрелая женщина, стала еще красивее, я угощаю тебя сигаретой и спрашиваю: вы узнали меня, товарищ Нильгюн, да, ответишь ты, смутившись, узнала, на мгновение наступит тишина, и мы будем рассматривать друг друга, а потом я внезапно скажу: мы победили, победили, Турция не досталась вам, коммунистам, ты раскаиваешься, да, скажешь ты, раскаиваюсь, я увижу, как дрожит твоя рука, потянувшаяся к пачке сигарет, и скажу: успокойтесь, я и мои друзья никогда не причиняем зла женщинам, пожалуйста, успокойтесь, мы следуем старинным турецким обычаям и нравам, которым уже сотни лет, и поэтому ничего не бойтесь, ваше наказание определю не я, а суд истории и народа, а ты скажешь: я раскаиваюсь, раскаиваюсь, Хасан, и я отвечу: к сожалению, запоздалое раскаяние вам не поможет, и я не могу поддаться чувствам и простить вас, это невозможно, потому что я несу ответственность прежде всего перед своим народом, и вдруг увижу, что ты начинаешь раздеваться, Нильгюн, раздевшись, подходишь ко мне, совсем как женщины в эротических фильмах, на которые я втайне ходит в Пендике, ты стала как эти бесчестные, бесстыжие женщины, господи, да еще и говоришь, что любишь меня, пытаешься меня обмануть, но я холоден как лед, ты мне противна, я сразу охладел к тебе, и, пока ты умоляешь, я зову моих охранников и говорю: уведите отсюда эту Екатерину, я не собираюсь повторять ошибки Балтаджи Мехмеда-паши, [60] мой народ много горя вытерпел из-за этого слабака Балтаджи, но те времена давно прошли, и когда стража тебя уводит, я остаюсь один, может быть, я заплачу и подумаю, в кого эти коммунисты смогли превратить такую девушку, как ты, и, может быть, только поэтому я поддамся эмоциям и буду очень жесток с коммунистами, но потом слезы мои высохнут, и я буду утешать себя, что я страдал понапрасну так много лет, потом устрою торжества по случаю нашей победы и, может быть, с того дня забуду тебя окончательно.

Мне стало тоскливо от всех этих глупых фантазий, я повернулся и посмотрел с кровати на пол; муравей уполз. Когда ты успел убежать? Солнце поднялось высоко. Внезапно я вспомнил о Мустафе и вскочил с кровати. Я опаздываю.

Я пошел на кухню, поел чего-то и, не замеченный никем, вылез через окно, иду к пляжу. Птицы поют на деревьях, семейство Тахсина расставляют корзины с черешней на обочине дороги, что идет вниз с холма. Когда я спустя много времени пришел на пляж, то увидел, что билетер и сторож уже пришли, но Нильгюн еще нет. Я пошел на пирс смотреть на катера. Я сел — очень хочется спать.

Сейчас я ей позвоню: алло! Вы в опасности, Нильгюн-ханым, не ходите сегодня на пляж и в бакалею, и из дома больше не выходите. Так я ей и скажу. Кто я? Старый друг! Бах! Она швырнет трубку. Поймет ли она, кто я, поймет ли, что я ее люблю, что хочу защитить от опасности?

Нет, я знаю, что мы должны уважать женщин и не вырывать у них из рук газеты! Женщина — ничтожное создание, с ней нельзя плохо обращаться. Какая хорошая у меня мама! Я не люблю тех, кто дурно смотрит на женщин, те, кто смотрит на женщин и думает только о том, как бы переспать, — обычно гадкие, прыщавые изголодавшиеся создания, богатые материалисты и прочие грязные типы. Я знаю, с женщинами нужно быть обходительным и вежливым: как вы, пожалуйста, проходите вперед; когда идешь с женщиной и видишь дверь, то ноги твои замедлят шаг сами собой, и ты не успеешь даже задуматься, как твоя рука протянется и сама откроет перед женщиной дверь: пожалуйста, проходите; я знаю, как надо разговаривать с такими женщинами, как вы; о-о-о, вы курите, да еще и на улице, ну конечно, курите, пожалуйста, это же ваше право, я не придерживаюсь отсталых взглядов, — и одним движением зажгу вам сигарету своей зажигалкой в форме локомотива; я могу разговаривать с любой женщиной точно так же, как я разговариваю с мужчиной или одноклассником, абсолютно спокойно, не краснея, а если захочу и приложу немного усилий, смогу и с понравившейся девушкой говорить, не краснея и не бледнея. И когда девушки увидят, какой я хороший на самом деле, им станет стыдно, и они удивятся, что считали меня плохим. А это не газету из рук вырвать! Может, Мустафа пошутил.

Я посмотрел на море и яхты и встал, возвращаюсь на пляж. Мустафа, конечно же, пошутил, потому что, что бы ни происходило, он тоже знает, что с девушками нельзя плохо обращаться. Наверное, Мустафа скажет: я хотел тебя проверить, посмотреть, усвоил ли ты, что необходимо полностью подчиняться дисциплине? Тебе не нужно обижать любимую девушку, Хасан!

Когда я пришел на пляж, увидел, что Нильгюн уже там и лежит, как всегда. Я такой сонный, что даже не заволновался. Смотрю на нее, как на статую. Потом сел и стал ждать тебя, Нильгюн.

И подумал — может, Мустафа не придет? Забыл, естественно, не придал всему этому значения или проспал. Вон идут люди на пляж: стамбульские машины, папы с корзинками и пляжными мячами в руках, мамы, дети, отвратительные, заурядные семьи: все вы виновны, все вы понесете наказание. Мне стало противно.

Может быть, я и не буду ничего делать, подумал я. Я ведь не такой! Тогда они скажут: он не то что разорвать газету не смог, он даже выдрать ее из рук девчонки-коммунистки не смог! И еще скажут: раньше был националистом, а теперь стал коммунистом; остерегайтесь этого Хасана Караташа из Дженнет-хисара, не принимайте его к себе! Но я не испугаюсь, а сам, в одиночку, совершу великие поступки, вот увидите.

— Эй ты, проснись!

Я испугался! Мустафа! Я сразу вскочил.

— Девчонка пришла? — спросил он.

— Да, вон там, — ответил я. — В синем купальнике.

— Та, с книгой? — уточнил он и недобро посмотрел на тебя, Нильгюн. — Ты уже знаешь, что нужно делать! — сказал он потом. — А магазин какой?

Я показал, потом попросил у него сигарету, он дал и отошел в сторонку, стоит и ждет неподалеку.

Я курил и ждал, глядя на кончик сигареты; я скажу: я не дурак, Нильгюн, я — идеалист, у меня есть идеи, в которые я верю, мы даже на стенах лозунги вчера писали, сильно рискуя, у меня еще краска с рук не сошла!

— Смотрите только, ты куришь! Как не стыдно! Ты же такой молодой.

Дядя Реджеп! Держит свои авоськи.

— Я курю в первый раз, — сказал я.

— Бросай-ка сигарету, мальчик мой, и возвращайся домой! — сказал он. — Что ты опять здесь делаешь?

Я бросил сигарету, чтобы он поскорее ушел.

— Жду приятеля, с которым мы собирались вместе позаниматься, — сказал я. Денег просить не стал.

— Твой отец идет сегодня на похороны? — спросил он.

Он постоял немного, а потом ушел, странно покачиваясь. Как одинокая кобыла, которая тащит в гору повозку — цок-цок-цок-цок; бедный карлик.