Кое-как взобравшись на подводу, я положил костыли и разлёгся на сене, но тут же пожалел об этом: подвода тряслась и подпрыгивала, каждый толчок отдавался в ноге, причиняя нестерпимую боль.

— Останови, пожалуйста! Лучше я сойду, — попросил я старика возчика.

— Почему сойдёшь?

— Не могу, нога болит.

— Ай-ай-ай, нехорошо! Пешком совсем трудно. — Старик цокнул языком, покачал головой. Положив около своего сиденья охапку сена, он накрыл его мешком и предложил мне сесть. — Держись за доску, больной нога пусть висит, — посоветовал он.

Я пересел. Нога хотя и болела при толчках, но не так сильно — можно было терпеть.

Въехали в город. Он показался мне пыльным, грязным. По обеим сторонам узких улиц и кривых переулков тянулись высокие заборы, за ними, как за крепостной стеной, глинобитные одноэтажные дома с плоскими крышами. Навстречу нам медленно шагали нагружённые до отказа ослики; поднимая облака пыли, проезжали фаэтоны. Шумели дети, кричали уличные торговцы.

Миновали окраины. Возчик остановил коня и спросил:

— Куда пойдёшь?

— Сам не знаю…

— Первый раз приехал?

— Из госпиталя я.

Старик задумался.

— Гостя уважать надо, — наконец проговорил он. — Пойдём домой. Еды мало, вино есть, пить будем!

— Спасибо! Лучше в военкомат пойду. Скажи, как туда добраться?

— Прямой пойдёшь, налево пойдёшь, спросить будешь.

Я слез и, мало что поняв из его объяснений, медленно заковылял по мостовой.

В центре города улицы были шире, дома — двух-, трёхэтажные, с балконами. Нижние этажи из гранита, верхние из серого и розового туфа.

Рассматривая их, я увидел стеклянную вывеску красного цвета — «Городской комитет РКП(б)». «Почему бы не зайти? — мелькнуло в голове, и я зашёл. В большой комнате сидели две девушки. Одна, совсем молоденькая, двумя пальцами стучала на пишущей машинке. Другая, чуть постарше, в красной косынке, писала за столом.

— Вам кого, товарищ? — спросила она, взглянув на меня.

От этого простого слова — «товарищ», а главное, от того, как оно было произнесено, сразу потеплело на душе.

— Откровенно говоря, сам не знаю. Я коммунист, сегодня выписался из госпиталя. В этом городе никого не знаю, вот и зашёл…

— И правильно сделали! Лучше всего вам поговорить с секретарём горкома, товарищем Брутенцём… Садитесь, он скоро освободится.

Не прошло и трёх минут, как мы непринуждённо беседовали. Я рассказал девушкам, как был ранен, как мне хотели отнять ногу.

Машинистка принесла чайник, разостлала на столе газету, поставила три жестяные банки из-под сгущённого молока. Секретарша вынула из ящика стола коробочку с сахарином и пригласила меня пить кипяток.

— Извините, товарищ, чая и сахара у нас нет!

Я, в свою очередь, вытащил из кармана шинели завёрнутый в бумагу хлеб, разделил его на три доли.

— Не нужно! Мы дома, паёк получаем, — запротестовала машинистка. — Ешьте, пожалуйста, сами!

— Пировать, так всем вместе! Если бы ещё соли…

— Есть и соль.

Хлеб, посыпанный солью, запивали горьковатым от сахарина кипятком.

Из кабинета секретаря горкома вышел посетитель. Я вошёл.

— Выписанный из госпиталя после ранения политрук второй роты горнострелкового Красной Армии полка Иван Силин!

Тщательно проверив мои документы, секретарь дружески пожал мне руку и указал на стул:

— Садись, товарищ Силин! Чем могу быть тебе полезен?

Рассказывая вкратце о себе, я разглядывал секретаря. Красивый, молодой — лет двадцати пяти. Немного усталое, смуглое лицо. Чёрные непокорные волосы падали на широкий лоб, и, разговаривая, он часто откидывал их рукой назад.

— Всё нормально! Куда же обращаться коммунисту в твоём положении, если не в партийную организацию? — сказал он, выслушав мой рассказ. — Давай подумаем вместе, как быть дальше. Ехать тебе на фронт, по-моему, рановато. Только обузой будешь. Не лучше ли задержаться у нас? Поправишься, научишься ходить без костылей, — догонишь свой полк. А мы за это время узнаем, где он находится.

Я молчал. Мне очень хотелось поскорее добраться до своих, но секретарь был прав: действительно, что я буду делать на фронте с такой ногой? Отлёживаться у Шурочки в санитарной повозке?

— Так и сделаем! — Он задумался и добавил: — Устроим тебя в лучшем виде, не беспокойся!

Снял телефонную трубку, куда-то позвонил.

— Говорит Брутенц! Имею просьбу: пришли, пожалуйста, ко мне проворного парня из твоих сотрудников… Нет, совсем не то! Нужно устроить одного фронтового товарища… Совершенно верно; думаю, ничего особенного не случится, если буржуи подкормят его… Хорошо, жду.