Вечером Настя принесла новость: молодые трактористы поругались в конторе с председателем. Васька, сосед их. Ему всего шестнадцать лет, но он еще до войны пахал с отцом, возле отца и научился. Сережка с Прилеп, тоже сын тракториста. Домнин брат - он успел окончить курсы трактористов до войны. И еще один парень с Рубеженки, недавно демобилизованный, танкист. Вот они вчетвером возились-возились и собрали из ничего этот трактор. Пахали на нем день-другой. Вдруг заявляются к Карпу.

– А женишок твой такой смелый!
– поддразнивала Настя крестницу. Говорит Карпу: "Карп Василич, разрешите по ночам пахать свои огороды". Карп на него как вытаращится, у него зенки выпуклые, как у рака: "Ну, ребятки, вы много чего захотели. когда это было, чтобы на тракторе пахали личные огороды. это строго запрещено. где я вам горючки наберу?" Ему бесполезно напоминать, черту лысому, что у баб кровавые мозоли от лопат, сколько они ему горючки сэкономили. Домнин брат разозлился и говорит: "Кому все можно, Карп Василич, а кому - нет: бригадир втихаря пахал ночью на колхозной кобыле и дочке своей вспахал огород". Карп набычился, руками в стол уперся разговор окончен! Так и выкатились ребята на крыльцо ни с чем. Васька с Сережкой сказали - уедем, после школы и на год здесь не останемся, пускай Карп сам пашет на тракторе.

– Какие молодцы, - похвалила Анюта.

Она очень Ваську зауважала и больше не сердилась, когда крестная ее сватала за соседа. И правильно сделают парни, если уедут в ФЗО. И она уедет обязательно, нынче же осенью. Как только дом будет готов и мать с Витькой переберутся из норы в настоящий дом.

Анюта в сердцах самой себе пообещала. А дом потихоньку рос и рос и вдруг вылупился на улицу пустыми окнами-глазницами. И как только стены крепко стали, однажды утром заявились Любка с Толиком. За спиной Толик нес... короб не короб, что-то большое и плоское, перевязанное веревками. Они так засмотрелись на этот странный предмет, что и про нового родственника забыли.

– Вот!
– Любка бесцеремонно поворотила муженька спиной.
– Всю дорогу тряслись над ним, ночью не спали, держали на коленях.

Мать ахнула и шагнула навстречу, но не зятю, а - стеклу! Настя уже высчитывала, сколько самогонки надо снести на станцию, чтобы на это стекло подкопить. А скопивши деньги, надо стекло найти, оно так просто в магазине не продается, только по базарам.

Толика они потом как следует разглядели. Вовсе он не старик, как крестная говорила. Молодой парень, высокий, худой, темноволосый. И страшный молчун. Не успели позавтракать, он взял топор и пошел с дедами на стройку. А когда летом приезжал, с утра до вечера косил. И все молчком и молчком, жаловалась мамка. А Настя не считала это изъяном:

– Ну и что ж, что Толик у нас не говоркуй! Тебе нужен такой, как Федька Кубел с Прилеп? Он даже женку заговорил до помрачения, а соседи от него прячутся. Мужик должен работать, а не разговаривать. Наша Любаша за двоих все скажет.

– А из себя как он, Насть?

– На погляд очень хорош!
– нахваливала крестная.
– И бабы все говорят в один голос: видный, видный у Любы мужик.

И мать успокоилась: зять молчал, но работал за двоих - чего еще желать. Только один раз, в самом начале, Толик ее огорчил. Понадобилось ему что-то, и он обратился к ней как к чужой: Александра Ивановна! Опомнившись, мать бросилась жаловаться Насте, а потом дочери: ее в жизни никто так не называл, а тут дождалась от родного зятя! Любаша ласково объяснила мужику, что нельзя обижать тещу, надо звать ее по-человечески - мамой. И Толик понял. Хороший зять, быстро к нему привыкли.

А перед самым отъездом Толик так их удивил, не знали, что и думать. Прошел как-то мимо тещи, сунул ей в руку бумажку и бегом побежал, даже не оглянулся.

– Я посмотрела - деньги! А Божа мой, а что ж мне делать? Сказать Любаше или нет? Все же решила сказать. И часа не прошло, бежит моя дочушка, прикладывает палец к губам: "Мам, пока больше не могу, со временем соберу еще немножко". И сует еще бумажку. Пока я опомнилась - ее уже нету.

Мамка любила вспоминать эту историю. И кому бы ни рассказывала -Домне, бабе Поле, - всегда смеялась. Смеется, вся сияет от счастья, а в глазах слезы.

Настя тогда долго думала и рассудила по-своему:

– А может, не надо его выдавать, Саш? Раз мужик имеет заначки, значит, хозяйственный, а не какой-нибудь в поле ветер. А если он еще и тещу с той заначки оделяет! Таких зятьев мне что-то не приходилось встречать.

Матери не понравилось, почему они украдкой друг от друга ее одарили, нехорошо это. Но у Насти на все готов был ответ:

– Потому что они еще друг к дружке не привыкши, не распознамши: и года ведь вместе не прожили.

А деньги были так ко времени! Домна с батькой собирались в Мокрое рамы заказывать. Хотелось позвать хорошего печника с Бахотка. Настя собиралась снова на станцию бежать, а мамка подумывала о том, чтобы машинку продать, на одной самогонке не построишься.

– Это надо ума лишиться - машинку продать!
– бушевала Настя.
– Ни в коем разе! С машинкой ты всегда себе и детям кусок хлеба заработаешь.

– Мам, ну а теперь-то достроим хату к зиме?
– тревожно выспрашивали Анюта с Витькой.

– Вы же видите, как нам, дуракам, везет! Стекло у нас есть, рамы считай что есть, крыша полезла. К зиме будем в своей хатке, не сомневайтесь.

К сентябрю стройка стала походить на дом - с крышей, окнами, дымящейся печной трубой. Только полы настелили не до конца и двери не навесили. Однажды вечером Анюта зашла внутрь, постояла молча, обмерила шагами вдоль и поперек и вдруг решила: сегодня она будет ночевать здесь, даже если никто не согласится с ней переехать, даже если придется спать на полу. Больше в землянку не вернется!