Бедной крестной было стыдно за свою удачливость. А ругань она прощала: чего не наговоришь в сердцах. Тут-то она и покаялась Анюте, как тяжко ей было жить последние месяцы под одной крышей с кумой, как рвалась она поскорей переехать в свою хатку. Иногда ей казалось, что кума и глядеть-то на нее не может, так она ей стала противна.

– Неправда! Это все твоя мнительность, крестная, - обиделась Анюта. Наша мама не такая.

– Знаю, знаю, и все-таки радость с горем вместе не живут. Твоя мамка на меня не злобится, это мне совестно перед ней.

– Чего тебе совеститься? На нашего батю похоронки не было, и на Ваньку ничего не приходило, - упрямо твердила Анюта.

И девчонки, и крестная всегда поддакивали и кивали, но почему-то отводили глаза. Между собой они совсем другое говорят, с горечью думала Анюта. Страшнее нет греха даже в мыслях хоронить людей только потому, что от них давно нет вестей. Может быть, в плену задержались или в госпитале после тяжелого ранения? Сколько таких случаев можно насчитать только по их округе.

Вот и батюшка то же самое сказал Любаше. Любаша, когда бывала проездом в Москве, заходила в храм посоветоваться. И батюшка запретил ей поминать отца и брата, а приказал думать о них как о живых. Но не у всех получалось так думать, не все умели. И только Анюта не могла иначе. Она вспоминала Ванюшку и батю живыми и разговаривала с ними как с живыми.

3

Сорок седьмой и сорок восьмой годы долго вспоминали со слезами. Такого голода и лиха даже в войну не хватили. Где голод, там и мор: с гражданской не помнили тифа. Говорили, тиф всегда за войной ходит и словно косой косит детишек и молодых, здоровых баб.

Суббоньке пришлось больше всех поголодать. А ведь она была кормилицей и даже работницей. Не повезло ей. Год выдался сухой, еле накосили ей несколько копенок. Этого сена хватило до марта. Потом трусили соломку, рубили еловые лапки. А иногда мамка просто выпускала корову во двор и не глядела ей в глаза. Суббоня подолгу стояла возле закутка и ждала. Потом понимала: ждать нечего - и уходила на весь день, бродила по кустам, у речки. Наверное, что-нибудь находила - былинку, пучок сухой травы на проталине, ветку с засохшим листком.

А вечером возвращалась домой. Да еще и доилась. Давала то стакан, то два молока. А с чего?
– удивлялась мать. Смирная стала Суббоня. От прежнего ее характера мало чего осталось. Весь норов перелился в жизненную силу, которая помогла Суббоне выжить в те годы.

Казалось, Суббоня ко всем лишениям относилась с обычной коровьей невозмутимостью. А к хозяевам даже стала снисходительней. Прощала, что они ее до такого позора довели - в лошадь превратили: сколько раз на ней и за дровами ездили, и пахали.

В мае, когда со дня на день дожидались первой травки, многие коровы у соседей не держались на ногах. Настя кричала со своего двора:

– Сашка, иди помогай, моя корова пала!

И они все вместе поднимали на веревках Настину корову и вели ее за огород. Там на пригорке у речки пробивались первые травинки. А Суббоня, с туго обтянутыми ребрами, выходила из пуньки сама и с остатками прежнего коровьего достоинства вышагивала к берегу. На одном характере держалась корова, на одном характере!

Все пуще пригревало весеннее солнышко, Анюта каждый день с надеждой вглядывалась в землю и подгоняла траву: лезь поскорее, наша Суббонька совсем отощала.

Появилась молодая травка - и не только коровам, но и людям стало полегче. Варили щи из крапивы, конского щавеля, забеляя молоком. Витька ловил с ребятами рыбешек, дробненьких, как копейки. Сначала коту отдавал, а потом и самим пригодились: мамка варила картофельную похлебку с рыбешками.

Анюта узнала, что такое голод. Это темные сумерки в глазах и навязчивые думы о еде, вялая пустота в мышцах, а порой равнодушное, тупое отчаяние. Голод, то подкравшись незаметно, лихо скручивал, то отпускал, давая облегчение.

Последний хлеб они подъели в начале весны. Анюта все реже видела мать склоненной над квашней. Она отчаянно растягивала муку, мешала в тесто картошку, мякину. С картошкой хлеб получался тяжелый, мокрый, но слава Богу, что и такой был.

Как горько стало матери, когда по утрам Витька начал осторожно выспрашивать:

– Мам, а хлебушка нету?

– Нету, сынок, - тихо отвечала она, отвернувшись к печке.

А за спиной у нее Анюта грозила брату кулаком и укоризненно качала головой. Сколько раз просила его не мучить мамку, и он обещал. Ведь если б был хлеб, от него бы не спрятали.