До вечера то и дело хлопали двери, заходили соседи и родня. Ворвалась шумная, громкоголосая Настя, пала на колени у кровати и запричитала:

– А милая наша детынька! А что ж ты наделал! Какое ж ты нам горюшко учинив!

Женщины громко заплакали. Анюте захотелось убежать далеко-далеко, только бы не слышать.

Крестный и деды молча постояли у кровати, понуро свесив головы. Потом тихо поговорили, примерили на глаз и пошли во двор строгать гроб. Настя затопила печку, загремела ведрами. Покойник в воротах не стоит, но свое возьмет. Все были заняты делом: сдвигали столы под образами, грели воду.

– Саш, надо малого обмыть, - осторожно заглянула в спаленку крестная.

Но кума ее не слышала. Тогда бабы подняли мамку как куль и посадили на лежанку. Она не сопротивлялась. Анюте велели одежду подобрать и унесли Витьку к печке обмывать.

У них, младших, никогда не было ничего своего. В сундуке ждали и не дождались Ванькины рубашки и штаны. Теперь станут поджидать Домниных ребят. Анюта надолго задумалась над сундуком и выбрала почему-то не самую новую Ванькину рубашку с маленьким чернильным пятном на рукаве. Старший брат вспоминался ей именно в этой рубашке.

Обрядили Витьку и положили на стол под образами. Всю ночь просидели Анюта с матерью в изголовье. На лавке тихо гомонили бессонные старушки, на лежанке вздыхала и причитала крестная. "Богомоленная" бабка Дарья из Козловки до утра читала Псалтырь. Ее забыли позвать, но она все равно пришла, зажгла свечку, раскрыла свою толстую, таинственную книгу и начала "отчитывать".

Уже не раз приходилось Анюте слышать бабкино бормотание. Как ни старалась, понимала только отдельные слова. А тут вдруг помимо воли стали доходить до ее сознания целые фразы. Про райские селения, где обитают ушедшие. Там нет ни печалей, ни воздыханий и жизнь бесконечная. Нелегко поверить в такую жизнь, ведь все хорошее быстро кончается.

Мигала свечка, колебались плавные тени на потолке, бесконечно и монотонно читала бабка. И тогда в полудреме приоткрылся Анюте краешек этой жизни, не видной с земли. Ей не пригрезились райские селения, она не могла представить ничего, кроме Дубровки, Прилеп и Мокрого. Но она ясно увидела их большой уютный дом с распахнутым в майский вечер окном. За столом сидели бабуля с Витькой, Поля Жвычка, которая померла прошлой зимой, и кто-то из родни, которую Анюта или позабыла, или совсем не знала. С тех пор она уже никогда не сомневалась, что бесконечная, без печалей жизнь существует, и не боялась смерти.

Утром "божественная" старушка с Псалтырем ушла, вернулись с дойки бабы, и разговоры пошли обыденные. О том, что за эту неделю у них по деревням умерло пятеро детей да трое в Мокром. Тиф снова навалился. В первую мировую и в революцию тоже был тиф, вспомнили старушки, много людей мерло. Эта напасть словно следом за войнами ходит.

– Тиф еще бывает от тоски, - с таинственным видом поведала Настя. Витька у нас дюже затосковал: подай ему батьку, и все тут!

– Ай, не чепуши ты, Настя, от тоски еще никто на моей памяти не помирал, - вздохнула Домна.

Днем вдруг заявилась долгожданная фельдшерица. На нее покосились и как будто не заметили, кто пришел. А она с порога раскомандовалась:

– Вы к нему не подсаживайтесь так близко, это все же тиф. И хороните побыстрее, долго не держите.

Тут Настя как вскинулась на нее:

– Тиф, говоришь? А неделю назад определила простуду, прописала малинку и горячую печку. Сучка бесстыжая, даже не явилась, когда ее ждали, а теперь пригремела и указания дает, как хоронить! А ну, пошла вон из хаты, а то я тебя щас...

Настя схватила первое, что под руку попалось, - крышку от чугуна. Фельдшерица отступила к двери, а старушки ухватили Настю за подол.

– Малый наш на твоей совести, к тебе будет по ночам приходить! грохотала Настя.

– Я этого вам так не оставлю... Я на работе...
– испуганно лепетала фельдшерка, но вдруг губы ее сморщились, и она плаксиво пожаловалась: - Вы же знаете, сколько у меня деревень, я дома не бываю, целыми днями на ногах.

– А что толку в твоей ходьбе! Люди так и мрут. Что ни день, то покойники, - перекрестилась Настя.

– А я не Бог, я всего лишь фельдшер. Это они сейчас спохватились нагнали врачей из района, машины послали по деревням, а неделю назад я была одна, как пенек, и лекарств никаких. Крутилась-крутилась - и никакого сочувствия, одни обиды да оскорбления.

Старушки, уже отворотившись от Насти, сочувственно кивали ей. Фельдшерка заплакала и кинулась вон из хаты. Пробежала под окнами, закрыв лицо руками.

– Ну чего ты развоевалась, - корили старушки Настю.
– Она вон своего дитенка не спасла, а ты хочешь, чтоб она людей лечила. Когда есть, лекарства дает, в больницу направление выпишет - и то ладно.