– Гляньте, до чего быстро научился!
– всплеснула руками Петровна - Без году неделя в райкоме, и уже знает, как с передовых колхозов три шкуры драть!

– Ну уж и три!
– улыбнулся Якушев.
– Пока речь о двух идет. Надо, Надежда Петровна, надо помочь стране. Народ из армии возвращается. Как всех прокормить?

– На износ робить - сроду сельского хозяйства не поднять.

– Но ведь бывают такие моменты в жизни, когда приходится все отдавать!

– Не надо жить моментами. Так только временщики живут. А народ живет в истории.

– Я неверно выразился: бывают такие периоды.

– Один леший! Война - все отдай, разруха - все отдай, восстановление все отдай. Обратно коммунизм строить начнем - тоже скажут: все отдай. И получится - которые все отдали, больше уж ничего дать не смогут. А мы все отдавали, да маленько себе оставляли, чтоб крестьянское тело сохранить, не то и душе обитать будет негде. И мы есть и будем!..
– И не в лад этим словам лицо ее притуманилось.

Но не от разговора с Якушевым - она увидела, как пляшет Настеха, и что-то больное, надрывное почудилось ей в этой лихой и невеселой пляске. Выпростав из-за стола свое крупное тело, она направилась к пляшущим. Якушев тоже поднялся и пошел следом за ней.

Поединок на плясовом круге продолжался: Настеха не уступала Жану, а тот не уступал своей партнерше. Сдался третий - аккордеонист.

– Слабак!
– презрительно сказала Настеха и, разломив толпу, вышла из круга.

Взяв со стола кувшин, она налила себе стакан красного вина. Внезапно рядом очутился Жан.

– Не пойдет!
– крикнул он, выхватил у Настехи стакан, выплеснул вино и наполнил доверху водкой.
– Портвейнчик нехай лошади пьют, а мы - беленькое!
– И, налив водку себе, добавил:

– Поехали!

Настеха духом выпила водку.

– Это по-гвардейски!
– одобрил Жан.
– Пошли на реку, искупаемся натурель.

– Как?

– В доверительном виде...

– Жан!
– послышался голос Марины.
– Вон-на!..
– Она зло сверкнула глазами.
– Ах, дрянь, к чужим мужьям клеишься? Сраму захотела?

– Да на кой он мне сдался!
– равнодушно проговорила Настеха, отвернулась и снова налила водки.

– Чего на девку кидаешься?
– сердито сказал Жан, не терпевший, чтоб кто-то действовал ему наперекор.

– Ее не убудет! Пойдем в жмурки играть!
– И Марина увлекла мужа за собой.

Настеха отпила из стакана, водка толкнулась назад, и она с трудом удержала глоток в себе.

– Не надо, Настя, - мягко сказала, подойдя, Надежда Петровна

Настеха поглядела на председательницу светлыми от боли и ярости глазами.

– Оставьте меня!.. Хватит! Пожила я вашим умом, сыта по горло!..
– И, сжимая стакан в руке, Настеха непрочно и непрямо побрела прочь.

Надежда Петровна понурилась. К Настехе подошла Дуняша

– Не нужно, тетя Настя!
– попросила она жалобно.

– Какая я тебе "тетя"?
– мутно глянула на девушку Настеха - Я твоя подменшица у господ фрицев.
– Она повела вокруг глазами и увидела Дуняшиного парнишку с хохолком.
– Пристроилась, тихоня] А кабы не я, чего бы с тобой было, а?..

– Я это знаю, - тихо проговорила Дуняша

– А коли знаешь, молчи! Рюмку водки для Настехи жалеют, ишь, гладкие! Для своей благо-де-ятельницы, тьфу на вас!..
– Настеха оттолкнула Дуняшу. Пошла ты!.. Я, может, через тебя несчастной стала..
– Она опрокинула стакан в горло, часть водки пролилась ей на подбородок, за пазуху.
– Брысь!..
– И той же неверной поступью Настеха устремилась вперед...

– Это в ней последняя боль кричит, - обращаясь к Якушеву, говорит о Настехе Надежда Петровна

– Последняя?..
– переспросил Якушев.

– Ну да. Бывает злая боль: от зависти, самолюбия, ревности - тогда сердце не умирает. А коли боль на любви - плохое дело, человек может в ней вконец истратиться. Я на себе испытала. Когда сыночка моего истребили, я Богово лицо разбила... Думала - все, жить не для чего. А потом другое пришло: надо жить, чтоб вокруг меньше боли стало. А вот, поди ж ты, чем Настехе поможешь?

– Да, помочь не всегда можно, - меланхолически согласился Якушев.

– Слушайте, товарищ Якушев, - насмешливо и грустно сказала Надежда Петровна.
– Почему такое? О чем бы мы с вами ни говорили - хоть о сенокосе, силосе, прополке или навозе, - всегда разговор на личное свертываете.

Якушев смутился, покраснел.

– У вас что, в семье нелады?
– напрямик спросила Петровна.

– Тишь да гладь, да божья благодать!
– неловко усмехнулся Якушев. Одного только нет - любви.