Аня, так зовут мать Сашки, задумчиво смотрит на огонь лампы, неторопливо рассказывает:

– Недолго они тут похозяйничали, а на всю жизнь запомним!.. Без крайней нужды на улицу, бывало, и не выйдет никто. На работу, конечно, гоняли. Все больше дороги расчищать...

– Так уж вы и чистили, - усмехается свекровь.

Быстрая улыбка пробегает по лицу женщины. От неверного света лампешки оно кажется еще более усталым.

– Это верно, - оживляется Аня.
– До вечера, бывало, задание никак не выходит. Полицаи орут!

– Из местных полицаи?

– И здешние были, - Убежали?

– Кто убежал, а кого шлепнули.

– Ну, интересно, кто они?

– Так, подонки, - брезгливо говорит Аня.
– Разве кто из добрых людей пойдет?

– А Степан-то Николаич - пошел, - откликается свекровь.

– Какой же он добрый? Такая же гадина, - жестко говорит Аня.

– Кто это?

– Бургомистр наш, Никольский. Зубным врачом тут был.

– Коронки мне еще ставил, - вспоминает свекровь, - И что же, сам пошел?

Аня вскидывает голову.

– Наверно, сам... Ведь вот удивительно: сколько он тут работал - я уж и не помню. Девчонкой еще в сад к ним ходила. Обходительный такой, внимательный. Ну, и думала - человек как человек. А вот довелось, дрянь из него и полезла наружу!.. Смотришь, бывало, как он из комендатуры на пролетке катит - сердце зайдется! Ах, ты, думаешь, гадина, - сколько лет мы тебя за своего считали!

Аня на минуту замолкает.

– И подумать ничего нельзя было. Держал он, говорят, когда-то частную практику - так ведь когда это было! Оказывается, нет, - нутро черное, беленьким только прикидывался.

– Не поймали?

– Куда там! На полуторке укатил, набил полну машину. Говорят, сейчас опять где-то бургомистром.

– Далеко не убежит, такое добро они долго возить не будут, - позевывает Левашов.
– Швали у них и своей достаточно.

– Конечно, не убежит, - соглашается Аня.
– Мама, а знаешь, кто ко мне сегодня заходил?

– Кто?

– Нюрка Кирсанова.

Свекровь всплескивает руками.

– Да что ей, бесстыжей, от тебя надо? И не посовестилась?

– Захотела от кого совести!.. Приходила узнать, нельзя ли ей в райкомхоз поступить.

– А вы что?

– Сказали, что немецкой подстилке делать у нас нечего!.. Подружка была, - дрогнувшим голосом поясняет Аня.

– Да уж какая она тебе подружка?
– горячо протестует свекровь. Бессемейная, девка вертлявая!

– Какая ни была, а дружили, - твердо говорит Аня.
– Раньше-то она не такая была. Да, видно, тонка: пришли эти - свихнулась.

– Приходила еще, выхвалялась, - негодует свеккровь.
– Я, говорит, устроенная теперь!.. Ганс там у ней, что ли, какой был?

– И не один еще.

– Срам какой!.. И что же она теперь?

– Ну. что - плачет. Говорит - ошиблась... А зашел к нам военный смотрю, так глазами и запрыгала!

Пресс задумчиво барабанит пальцами по столу. Левашов курит, - видно, что он очень устал. Метников сидит в самом углу, что-то быстро записывает. Делает он это, как и Гранович, довольно часто. У этих питомцев Литинститута есть хватка, какой нет у меня. Я только переживаю то, что вижу и слышу. Поглядывая на своего рыжего секретаря, впервые думаю о том, что наблюдательность, трудолюбие, вероятно, и создают писателя.

– Я пойду, - поднимается Левашов.

– Да, пора, - соглашается Пресс.
– Хозяйкам тоже отдыхать надо.

Редактор и Левашов уходят, слышно, как под ними шуршит сухая солома. Укладываются и хозяйки. Метников еще минуту-другую пишет, потом закрывает блокнот.

– Знаете, Прохоров, не кто-нибудь, а мы с вами должны будем рассказать об этой войне следующим поколениям. Выйдет не выйдет, - он похлопывает по блокноту, - а пытаться надо.

– У вас книжки есть?

Метников откровенно усмехается.

– Одна была. Таких книжек лучше не писать...

Хорошо начавшийся разговор прерывает Гранович.

Он тщательно закрывает за собой дверь, молча раздевается.

– Что, сердцеед?
– насмешливо спрашивает Метников.
– Погнали тебя девчата?

– Сам ты сердцеед! Сухарь!
– вспыхивает Гранович.

– Погнали!
– хохочет Метников.
– Да, Машенька - девушка решительная. Генеральская дочь.

– Я запрещаю говорить о ней пошлости! Слышишь?

– Запрещай, запрещай. Только тише: люди спят.
– Метников, улыбаясь, смотрит на Грановича, мягко говорит: - Дурак ты, Женька!