– Вас тоже, Машенька!

– За вас и за вашу девушку! Чтоб были счастливыми!

– Спасибо, Машенька. И вам - самого большого счастья!

Вино натощак немного кружит голову. Мне чуть-чуть грустно, но хорошо, легко.

– Ешьте, ешьте, - угощает Машенька.
– А вот и десерт.

Она достает два больших краснобоких яблока.

– Откуда это?

– Жар-птица принесла, - смеется девушка.
– Вчера вечером является какой-то старший лейтенант, спрашивает меня и передает большой сверток. От кого?
– спрашиваю. А он плечами пожимает: велели передать, и все.

И разговаривать не стал, козырнул и ушел. Потом смотрим - яблоки. Ну, и ясно стало - не утерпел отец, написал товарищу. Михаила Аркадьевича спросила - правильно, адъютант командующего. Ешьте, чудесные яблоки!

– Нет, Машенька, это подарок.

– Так мы же вчера все ели! После ужина. А это - вам.

– Тогда - одпо вам, другое - мне.

– Вот упрямый!

Мы едим яблоки, улыбаемся. Поддаваясь охватившему чувству благодарности, искренне говорю:

– Хорошая вы девушка, Машенька!

– Ну, ну, не будьте Грановичем, - густо краснеет Машенька.

6

Майор Кудрин мне определенно нравится.

– Газетчик должен писать, иначе он перестает быть газетчиком, - говорит он.

И не только говорит, но и заставляет писать. На третий день нашей жизни в М. Кудрин осведомляется утром, чем я занят, предлагает:

– Знаете, Прохоров, сходите в госпиталь. Поговорите с комиссаром - он посоветует, с кем побеседовать, напишите очерк. Мы вводим новый раздел: "Герои нашего фронта". Вашим очерком и начнем. Как вы смотрите?

Конечно, я очень рад, осторожно высказываю свою заветную мысль:

– А что, если потолковать с кем-нибудь в части?

Майор понимающе усмехается - глаза у него в эту минуту голубеют.

– Не выйдет, Прохоров. Секретариат бросать нельзя.

А свободное время использовать надо. В части завтра выезжают наши "оперативники".

И, видя мое огорчение, утешает:

– Не жалейте, успеете еще и поездить.

Заканчиваю правку корреспонденции, изредка поглядываю на Кудрина. Он сидит против меня, быстро пишет, У него густые, спадающие тяжелыми прядями светлые волосы. Майор машинально ерошит их левой рукой; волосы, словно ручейки, текут между пальцев. Чистое, еще молодое лицо, высокий лоб, голубые глаза, опущенные, как у девушки, тяжелыми ресницами. И только губы, крупные, резко очерченные, сейчас плотно сжатые, да круто обрезанный подбородок говорят о том, что майор - натура далеко не женственная.

Кажется, что я давно знаю его. Вероятно, то же самое чувство испытывают по отношению к нему и другие сотрудники. С ним охотно советуются, обращаются за помощью, и даже Гранович беспрекословно учитывает его замечания по стихам.

Кудрин, как и Левашов, держится всегда ровно. Иногда думается, что этого невысокого плечистого человека, тщательно выбритого, подтянутого ничто не может вывести из равновесия. По первому знакомству таких людей невольно относишь к той категории хладнокровных, которых ничем не удивишь и у которых, если не все, то почти все решено. Тем удивительнее для меня было вчерашнее откровение Кудрина.

Мы работали, когда Кудрину передали письмо.

Я заметил, как блеснули голубоватые глаза майора, когда он взял конверт, и как моментально они погасли, едва он пробежал первые строчки.

– Опять все то же, - заерошил он волосы.

– Из дома?

Кудрин поднял голову, и я поразился - столько большой, невыразимой боли было в его обычно спокойных голубовато-холодных глазах!

– Дома у меня, Прохоров, нет. Был дом, а теперь...

нет.

– У вас что-нибудь случилось?

– Письмо обычное. Пятое по счету... Из Бугуруслана сообщают, что найти семью не удалось. Значит...
– майор вздохнул, - не успела эвакуироваться.

Как мог, я начал успокаивать.

– Не надо, Прохоров. Сам хочу верить, что все будет хорошо. Но война страшная штука...

В тот вечер Кудрин впервые рассказал о себе. Он - военный журналист, работал в окружной газете. Война застала его в командировке. А когда он смог освободиться, его родной город был захвачен врагом. Все попытки узнать что-либо о семье кончились, как и в этот раз, неудачей. Оставалось предпологать одно - семья не смогла выехать... Мягко улыбаясь, майор рассказывал о своих детях - пятилетнем сынишке и трехлетней дочурке, со скрытой нежностью говорил о жене - преподавателе пединститута.

Какую выдержку нужно иметь, чтобы столь мужественно носить в себе такую тревогу и боль! Вот он, сдержанный, подтянутый, сидит передо мной, беспрерывно пропуская меж пальцев светлые струйки волос, быстро пишет.

Я выхожу на улицу, сталкиваюсь с Машенькой. Она у нас "зафорсила" надела поверх шинели портупею, лихо сбила набок шапку и выглядит заправским военным, Машенька оживлена.

– Гранки есть?

– Есть, и знаю, где взять, - шучу я.

– Ого, вы нынче веселый? Письмо получили? Завидую!