– Спиртишку бы!
– вздыхает медик.

Огонь в печке почти погас, делать нечего. Мы с капитаном ложимся на кровать. Петро - на лавку. Старушка в темноте звякает посудой, потом, кряхтя, забирается на печку.

– Встретили Новый год!
– иронизирует капитан. Он подносит горящую папиросу к часам.
– Без семнадцати десять.

То разгораясь, то тускнея, малиновый огонек неверным светом освещает худощавое, с глубоко запавшими глазами лицо. Капитан лежит на спине и, кажется, неотрывно смотрит в черный потолок.

– Вчера у меня сержант под ножом помер, - неожиданно говорит он. Принесли - вся грудь разворочена.

Нельзя было оперировать. Без толку. Понимаешь, кричать уже не может, а глазами приказывает: спаси! А я что - бог?..

Капитан зло заплевывает папиросу, затихает.

Петро похрапывает. Проходит несколько минут, слышу, как сонно начинает дышать капитан. Отодвигаюсь на самый край кровати - пусть доктор хорошенько отдохнет.

Сейчас, должно быть, наши заканчивают газету. Гулевой где-нибудь на квартире поторапливает хозяек.

В двенадцать они соберутся, равнодушно вспомнят:

"А Прохорова что-то нет...", и сядут за стол. Что делает сейчас Оленька? На заводе у них будет вечер. Пошумят, потанцуют. И Оля будет танцевать с кем-то...

Мне становится мучительно жаль себя.

Сердце начинает стучать чаще, когда после недолгих плутаний по узеньким улицам М. вижу наши голубые автобусы. Они стоят около просторного дома с палисадником. Весело постукивает движок.

С широкого крыльца, помахивая пачкой гранок, сбегает наборщица Зина. Она без шинели, в новом форменном платье.

– Здравствуйте, товарищ лейтенант!
– приветливо улыбается она.
– А мы вас вчера ждали, ждали!

– Здравствуйте, Зина! Только я не лейтенант.

– Лейтенант, лейтенант!
– смеется девушка.
– Я вас первая поздравляю! В редакции все звания получили. Вчера!

Быстро поднимаюсь на крыльцо, толкаю тяжелую дверь и попадаю в длинный коридор. По обе стороны - двери. Ну, конечно, это школа. Ага, вот здесь!

– Вот он, пропащий, - кивает Кудрин. Он сидит почти у самой двери, диктует на машинку.
– Где пропали?

– Привет, лейтенант!
– машет из-за стола рукой Метников.

– Сергей, здравствуй!

– Где застрял?

– Сережа, здравствуйте!

Я не успеваю всем отвечать. Крепко пожимаю руки Кудрину, Метникову, Грановичу, Машеньке, У Грановича и Метникова на петлицах - по три кубика, Старшие лейтенанты!

– Ого, поздравляю!

– Это мы тебя поздравляем! Сами поздравлялись вчера.

– Где же вы были?
– спрашивает Машенька,

– Застрял километрах в двадцати отсюда,

– А мы вас так ждали!

– Она тебе новогодний ужин оставила, - усмехается Гранович. Он облизывает губы, как-то особенно смотрит на девушку.

– Правда, правда, - кивает Машенька.
– Есть xoтите?

– Очень!

– Пойдемте, накормлю.

– Идите, Прохоров, - разрешает Кудрин.
– Потом сходите получите обмундирование. Хотели взять, да побоялись - кто вас знает, какой рост,

– А газета вышла?

– Вы что же думаете, без литсекретаря газета не выйдет? Все в порядке. На три квадрата! Вот!
– помахивает Метников.

Газета нарядней, чем обычно, - становится завидно, что не приложил к ней рук. Поверх заголовка красным напечатано: "С Новым годом, товарищи!" Сводка Информбюро, новогодняя речь Калинина, стихи Грановича.

– Успеете почитать!
– торопит Машенька, - Есть же хотите!

В конце коридора входим в небольшую комнату. В углу аккуратно сложены шинели, вещевые мешки.

– Наша девичья, - поясняет Машенька.
– Бывшая учительская. Через два дня, говорят, нас отсюда попросят - начнутся занятия. Садитесь, Сережа.

Машенька снимает с широкого фанерного ящика газету, я поражен. Белый хлеб, кружок темно-коричневой колбасы, вареная курица.

– Это не все!
– улыбается девушка.

Она достает из-под ящика бутылку с яркой наклейкой.

– Портвейн.

– Не надо, Машенька. Лучше вечером.

– Немножко можно. Пресс велел оставить.

– Где он?

– В политотделе.

Машенька наливает полстакана вина, затем льет немножко в другой стакан.

– Это чтобы вам не скучно было. С Новым годом, Сережа!