– Очень скромные. Те, кто ставки ищут, к нам не пойдут.
– На секунду черные доверчивые глаза Александры Петровны становятся строгими и опять начинают излучать свое удивительное теплое сияние.
– Ладно - вам можно, вам, наверно, интересно будет. Зарплата у Сергея Николаевича была - знаете какая? Сто десять рублей. А работал: приходил утром, в начале седьмого - к подъему. Уходил не раньше одиннадцати - после отбоя.

Несправедливо ведь? Нет!

Александра Петровна энергично взмахивает каштановой головой, щеки ее негодующе розовеют.

– Поехала я в облоно с отчетом. Это - года за два до его смерти. Да точно. Отчиталась, и прямиком к заму.

Это что ж, мол, получается? Человек за троих ворочает, с утра до ночи на работе, а получать - как все?

Разве это порядок? А зам, оказывается, тоже считает: непорядок. "У нас, говорит, почти все директора доплату получают, за переработку. Как воспитатели. Вашему, говорит. Сергею Николаевичу в первую очередь надо бы, так вы сами виноваты: забыли, что под лежачий камень вода не течет. Приедете - напишите мне бумагу, прямо с этой зарплаты начислять можете". И что ж вы думаете?
– спрашивает Александра Петровна с радостным удивлением, заодно приглашая подивиться и меня, собеседника.
– Никаких бумаг Сергей Николаевич писать не разрешил!

Так свои сто десять рублей до конца и получал.

Я ничего не записываю, но знаю, что историю с зарплатой, как и рассказ нынешнего директора о спортзале, запомню: и то и другое сообщают о человеке куда больше, чем всякие общие, даже самые высокие слова. Запомню на всякий случай, по привычке запоминать всякие житейские детали, которые не придумаешь и которые и есть насущный хлеб литератора; и станут они лежать в твоей памятной копилке - до поры до времени, пока для чего-то не понадобятся, как, впрочем, могут остаться и никогда не востребованными...

– А Евгению Александровичу повышенную ставку сразу установили, помолчав, сообщает Александра Петровна.
– И правильно, конечно. Говорят, нам тоже скоро прибавят. У нас ведь тут ни премий, ни прогрессивок ничего. А за душевность, за то, что люди сердце тут оставляют, - за это пока надбавок не положено.

В бухгалтерию, тяжело, астматически дыша, входит высокая старуха в темной поверх повязанной шали, в черном, старомодном - салопе, что ли, его называют, и в валенках с галошами.

– Сашенька, заверь мне справку, - отдуваясь, просит она.
– Фу, совсем задохнулась!

Не успеваю подняться, чтобы уступить место, как Александра Петровна, выскочив из-за стола, уже пододвигает посетительнице свободный стул, выговаривает:

– Софья Маркеловна, да зачем же вы сами - ребята бы принесли. Ах вы неугомонная!

– Ну вот еще, ноги-то ходят... Отдышусь - не впервой...

Старуха грузно садится, развязывая узел шали, отки"

дывая ее на плечи, - и перед нами оказывается настоящая красавица. Да, да - из тех немногих, кого красит любой возраст и даже, по-своему, старость. Пышная грива коротко остриженных серебряных волос, будто пронизанных светом, сиянием, разлетистые, седые же брови, под которыми зорко голубеют прекрасные иконописные глаза, прямой небольшой нос с бледными, тонко очерченными ноздрями и маленькие бескровные, почти серые губы, непонятно как сохранившие нежный девичий рисунок. Какой же, вероятно, она была в молодости!

– Софья Маркеловна, а у нас гость, - кивает на меня Александра Петровна.

– Да ну!
– Старушка немного отдышалась, бурые, от усилий, пятна на щеках бледнеют, она взглядывает живо и одобрительно.
– А я, голубчик, в составлении письма к вам тоже участвовала. Надо о таком человеке написать, грех не написать!

– Не знаю, Софья Маркеловна...

– Конечно, не знаете, - она согласно наклоняет свою пышную серебряную корону.
– Зато узнаете - поймете, что за человек! Уж если о нем не написать, тогда ж о ком писать-то? Ты бы, Сашенька, альбом наш исторический показала бы. С чего начинали. Посмотрите - не пожалеете. Хотя на вид и неказистый.

– Ой, а я и запамятовала, растерялась, - ахает Александра Петровна, проворно подбегает к шкафу и распахивает его.
– Вот, пожалуйста.

Обыкновенный продолговатый альбом, довольно увесистый - от вклеенных в него фотографий, заполнен разными, одинаково старательными ребячьими почерками.

Прикидываю, что все равно придется, очевидно, заночевать в Загорове и вечером можно будет полистать; в конце концов, и это ни к чему еще не обязывает...

– Софья Маркеловна у нас сама живая история, - с уважительной гордостью сообщает Александра Петровна.
– С первого дня в детдоме, музыку вела. И с Сергеем Николаевичем - с тех пор, как пришел сюда.

Выходит, подсчитываю мысленно, что Софья Маркеловна проработала в детском доме пятьдесят два - пятьдесят три года, ого! Перехватив почтительный взгляд, она подтверждает:

– Да, да, голубчик: месяц назад восемьдесят стукнуло.
– И медленно, сокрушенно поводит головой.
– Бывает же такое несоответствие! Один уходит в самом расцвете сил - ему и шестидесяти не было. А я, старая колода, живу. Демонстрируя пример ненужного долголетия.

– Софья Маркеловна, да как вы так можете!
– негодует Александра Петровна.
– Вам только жить, только отдыхать!