В этот раз Голованов отправился в баню в понедельник, по сумеркам - в такие часы да после выходных там всегда бывало свободно. Напарившись, он лежал на скамейке, вольготно раскинув красные, исхлестанные ноги и блаженно моргая мокрыми горячими ресницами.

– С легким паром, Иван Константинович, - раздался памятный, спокойный и дружелюбный голос.

Голованов сел, - Орлов стоял перед ним с тазом в одной руке, с мочалкой и мылом в другой - еще сухой, коренастый и весь исполосованный шрамами: в паху, под левым соском, на ногах, на левом плече; одни были широкие, стянутые прозрачной лиловой пленкой, другие - глубокие, круглые, с собранной, лучами расходящейся кожей, - таким рисуют солнце ребятишки; тонкая красная нитка прорезала шею в том месте, где начиналась ключица, этот последний шрам вызвал у Голованова какую-то смутную, тут же ускользнувшую мысль.

– Где ж это вас так... разукрасили?
– не удержавшись, изумленно спросил он.

– Там, где всех, - на войне, - чуть усмехнувшись, просто ответил Орлов, - должно быть, он привык уже к таким удивленным вопросам, и присел рядом на свободную лавку.

К величайшей своей досаде, к стыду, Голованов вдруг забыл, как Орлова звать, - обычно с ним такого не случалось, - оставалось только безликое обращение.

– Кем же вы были?

– Саперный комбат. Майором кончил.

– Беспокоит вас... это?

– В общем нет. Там, где железки остались, - напоминают к непогоде.
– В предвкушении предстоящего удовольствия Орлов неторопливо потер широкую грудь с лиловой вмятиной под соском.
– Привык.

Продолжать глазеть на крепкое, покалеченное войной тело было нехорошо, Голованов кивнул на свой веник:

– Паритесь?

– Перестал.

– А на свекле ваши ребятишки здорово помогли, - повеселев оттого, что может сказать этому человеку чтото приятное, похвалил Голованов.
– Молодцы!

– Мы тоже в накладе не остались, - дружелюбно улыбнулся Орлов, имея в виду, что колхоз, которому помогли, подбросил им свежей убоины, не без совета, впрочем, промолчавшего Голованова.

Директор детдома ушел мыться, секретарь райкома медленно, словно прислушиваясь к чему-то, начал одеваться. Что его в этот раз поразило в Орлове? Фу ты, чертовщина.
– вспомнил, когда не надо: Сергей Николаевич!.. Поразило даже не то, что тот оказался весь в шрамах, Голованов знавал людей, которых война покалечила пострашней - как у них в деревне дядю Яшу, обшитый кожей обрубок на тележке с колесиками... Поразила, пожалуй, сама внезапность: встречался с человеком, складывал о нем свое мнение и вдруг вот, сразу, обнаруживаешь, что он - такой, сплошной шрам. Нередко вообще, наверно, так о людях и судим - не зная их как следует, не ведая, какие у ппх шрамы на теле или на душе. Плохо; для таких же, как он, Голованов, еще хуже... Мысль, разматываясь как клубок, тянулась, бежала дальше, беспокоила. Из крепкого материала кроилось, делалось поколение таких Орловых - поколение отцов. Вдосталь потрудились до войны - чтобы встретить ее не врасплох, вынесли, выдюжили ее на своих плечах и, прикрыв рапы не бог весть какой одежкой - как прикрыл их тот же Орлов, - остались в строю. Неся службу не хуже, а когда и постарательней, чем молодые солдаты, чем они, обобщенно говоря - Головановы, идущие на смену пли уже принявшие ее. Удастся ли стать вровень с ними, достанет ли столько сил?

Домой в этот раз Голованов возвращался не так скоро, как обычно, жестко потирая подбородок, останавливаясь и прижигая на ветру сигареты...

Потом было еще несколько встреч - деловых, будничных, ничего, казалось бы, не добавляющих к тому, что теперь Голованов знал об Орлове, и, как стало ясно позже - под прямым четким лучом переоценок, - каждый раз открывавших еще какую-то грань его внешне простой и непростой внутренне натуры. Иногда Орлов заходил в райком - в тех редких случаях, когда не мог чего-то сделать, решить сам, и Голованов почти всегда помогал ему, испытывая при этом удовлетворение. Побывал и в детдоме, подивившись, какими уютными, домашними можно сделать, при старании, угрюмые сумеречные бывшие монашеские кельп и трапезные, порадовавшись, что из добытого с его помощью лесоматериала строится вместительное, в одиннадцать широченных окон, помещение.

Отметив - так, мельком, пока все это не встало однажды в один логический ряд, - с каким непоказным уважением относились к Орлову сослуживцы и как угловато скрытно льнули к этому не очень разговорчивому пожилому человеку длинношеие, с ломкими петушиными голосами подростки. Привык Голованов и к тому, как аккуратно являлся на все районные активы коммунист Орлов - перед началом и в перерывах окруженный людьми и сосредоточенно отчужденный - на своем постоянном месте, в углу, у окна, когда шло заседание. Сам он никогда слово не просил - это Голованов помнил точно.

А потом была еще одна встреча, - снова - в представлении Голованова приподнявшая Орлова на новую высоту и снова заставившая о многом подумать и передумать.

В Загорове, как и по всей стране, праздновали двадцатипятилетие победы над гитлеровской Германией. Как заведено, торжественное заседание в районном Доме культуры проводили накануне.

Переполненный продолговатый зал гудел; Голованов, поминутно раскланиваясь и пожимая руки, пробирался к сцене - чтобы занять свое привычное, председательское место в президиуме, увидел сидящего в углу у окна Орлова. Грудь у него сияла, переливалась - боевых наград у бывшего комбата было побольше даже, чем шрамов.

Скулы у Голованова загорелись; поманив кивком главного районного идеолога, третьего секретаря, намечавшего состав президиума, гневным шепотом попрекнул:

– Эх, ты, - героев своих не знаем! Позор!
– И, сдержавшись, распорядился: - Пока военком перед докладом горло прочищает, иди и приведи Орлова. Будем ждать за кулисами.

Растерянно улыбающийся Орлов попытался было пристроиться во втором ряду президиума, - Голованов вынудил его сесть в самом центре. Ясным чистым звоном, качнувшись на муаровых лентах, прозвенели ордена и медали, косой ряд их, по борту пиджака, начинали ордена Ленина и Боевого Красного Знамени.