покоробило меня такое пренебрежение к озимым, яровым и, пользуясь вашим выражением, к прочим сельскохозяйственным премудростям, послышался мне за этими словами самодовольный обывательский голос - моя хата с краю. Резко, обидно? А не обидно, не оскорбительно тгчкое - к людям, которые выращивают тот самый хлеб, что мы с вами преспокойно покупаем в булочных? Задело меня и упоминание, что вы - коренной москвич: неча бы подчеркивать, клепать на город, который поболе других думает о деревне и помогает ей. Я тоже не сею и не жну, но знаю, что без озимых и яровых не смог бы писать, как не смогли бы л вы вести свою научную, охотно допускаю - очень важную и нужную работу: не станем забывать, что сеют хлеб не по Садовому кольцу. Вот так, дорогой товарищ... чуть было не назвал вашу фамилию - и не стал: пусть те, кто также щеголяет своей незаинтересованностью и непричастностью к жизни села, поставят свою собственную.

– А что синоптики обещают?
– продолжаем мы свой разговор.

– До конца месяца все то же.
– Голованов кивает в сторону окна, косая черная прядь волос взлетает и снова резко падает на широкий лоб.
– Так скоро гребни подсыхать начнут.

– Скверно.

Сидим за длинным столом, отнесенным в сторону от служебного секретарского, массивная хрустальная пепельница перед нами потихоньку заполняется окурками. Посматриваю на Голованова, не перестаю удивляться, как молодо он выглядит - лет на двадцать пять, не больше, хотя понимаю, что столько ему быть не может. Хороший костюм, белая сорочка с модным разлапистым галстуком, по-юношески свежее лицо, пусть и озабоченное, с резкими сильными чертами, вроде напустил на себя малость, все по той же молодости, - одним словом, секретарь райкома комсомола - в самый бы раз, но никак уж не руководитель солидной партийной организации района. Помогает такому впечатлению и то, что секретарское кресло за поперечным, к нашему, столом пустует - кажется, что хозяин кабинета вышел и мы вдвоем поджидаем его.

– Иван Константинович, - обком, - приоткрыв дверь, докладывает полная секретарша.

Извинившись, Голованов идет к телефону; разговор затягивается - судя по коротким ответам - о предстоящем пленуме. Подхожу к окну с раздвинутыми легкими зеленоватыми шторами; отсюда, с третьего этажа, виден райкомовский двор - с гаражом в углу, коричневыми яблонями и черными прошлогодними клумбами - общественной заботой аппарата райкома; дальше - холмистая равнина сухих разноцветных крыш, железных и шиферных; еще дальше, на горизонте, - солнечная голубоватая дымка талых, на месяц раньше закурившихся полей, - туда, вероятно, и смотрел перед моим приходом Голованов.

Что-то в его настроении неуловимо меняется, не возвращается он и к прерванному звонком разговору, к своим постоянным заботам.

– Эх, написали бы вы, - напористо предлагает он.
– Есть тут у нас одна доярочка - золото девка!

Объясняю, что поездка моя связана с письмом из детского дома, спрашиваю, знал ли он бывшего директора Сергея Николаевича Орлова.

– Орлова?
– удивленно спрашивает Голованов.

На его резко очерченном лице так же резко происходит и смена выражений, о значении их даже предполагать не нужно - так очевидны, понятны они. Только что изумленно взлетевшие брови его сосредоточенно, в раздумье выравниваются, на переносье набегает, потом четко обозначается поперечная складка, медленно выпустившие глубокую затяжку дыма широкие губы сурово сжимаются, - минуту назад сидевший передо мной юноша становится за эту же минуту старше.

– Еще бы не знал!
– По крутой, чисто выбритой скуле Голованова перекатывается малиновый желвак.
– Такая она штука - жизнь. У каждого дня свои заботы, все вскачь, вскачь... Вот вы назвали - Орлов, а я и опешил: о ком он? Всего ничего и прошло-то, год какой-нибудь, а он у меня уже - вот тут, в черепушке, - в других списках. В списанных. Не сразу оттуда и извлек... Хотя иной раз сам сижу на активе и машинально глазами по рядам зыркаю: он-то, мол, где?..

Голованов поднимается, шагает по кабинету, изредка подходя к столу сбить с сигареты пепел, я молча следую за ним взглядом.

– Правильное они вам письмо прислали. Считайте, что и весь райком под ним подписался.
– И недоуменно пожимает плечами: - Черт, как неразборчиво получается, несправедливо! Один - ну пустышка совсем, ну никчемный!
– до глубокой старости живет. Хотя содержание, вся польза от него людям - как от одуванчика: фу - и пусто! А такой, как Орлов, - сгорает. Пятьдесят семь - разве это старость? Опыт, зрелость... Не подумайте, что я против старцев. Сами еще, может, будем. Пускай живут - прокормим. Есть среди них - на сто лет наперед наработали. А то, что Орлов делал, - дороже всего. Ребятишек воспитывал. Очень это правильно, очень - написать о нем!.. Хотя, по-моему, и нелегко. Понимаете, внешне все очень обычно. Много лет был директором детского дома. Вроде - все, буднично. А по существу, о нем следует писать в серию "Жизнь замечательных людей".

Ну, растревожили вы меня сегодня!

Удивленно тряхнув головой, он садится, закуривает новую сигарету. Я подталкиваю его вопросом:

– Давно вы с ним были знакомы?

– Нет, - тотчас отвечает он.
– Я пока ходил - сам припоминал. Работаю здесь пятый год - значит, что-то около этого, к тому же и встречался с ним редко. Теперьто понимаю - обидно редко, возможно даже - непростительно редко. Как же, не главный участок! Не колхоз, не совхоз - не хлеб, не молоко. Глупо, конечно... Например, наше первое знакомство запомнилось мне его скромностью. Хотя насчет скромности скорее всего потом подумал, позже. Тогда мне не до размышлений было. Если что и подумал, так о том, что больно уж он непробивной.

Голованов припоминает детали, подробности - я добросовестно излагаю то, что легло в память, как реальные картины.

т..По вторникам, с полдня, первый секретарь райкома Голованов вел прием по личным вопросам. Нынешний вторник выдался заполошным с самого утра, Голованов нервничал и тем тщательнее пытался скрыть свое раздражение. Главная причина была - сахарная свекла, с вывозкой которой район позорно провалился. Затяжные осенние дожди превратили поля и дороги во вселенскую хлябь; рвали жилы лошадям, натужно надрывались моторы тракторов, измучились, издергались люди. Пошел ноябрь, первые заморозки успели потрогать поверхность бунтов, а на полях еще оставалась чуть лп не половина свеклы. Горше горькой редьки бывает иной раз этот сладкип корень, как его красиво именуют газетчики! Только что позвонил второй секретарь обкома - тот самый, что полгода назад привез его, Голованова, сюда и рекомендовал районной конференции первым секретарем, - холодно сказал: