– А чего вы не хотите, профессор? Павел Николаевич оставался верен себе:

– Наша революция началась как общенародная. Но очень скоро она оказалась похожей на поезд, которому стрелочник неправильно перевел стрелку - направил в тупик. Этот тупик - классовая борьба. При классовой борьбе развиваются наихудшие качества населения: корысть, зависть, трусость, презрение к общенациональному... Между тем каждому должно быть ясно, что в России нет ни одного класса, который на своих плечах мог бы вынести всю тяжесть свершенного и на обломках деспотии создать новые формы общественной жизни.

– А пролетариат?

– Вот-вот!
– обрадовался профессор, снова по-своему поняв Антона.
– Вы мне подсказываете догмат большевиков. Теперь, слава богу, уже почти для всех становится очевидным то, что мы знали всегда: российский пролетариат не обладает государственным разумом. Да и откуда было набраться его? Единственный свет, который был доступен так называемому революционному пролетариату и его партии, - это сумеречный свет подполья. А вы знаете: свет, проникающий в узкую щель, создает оптический обман, искажает все пропорции... Мы, кадеты, вели борьбу легально, при нормальном освещении. И у нас нет аберрации зрения. И неужели мы, образованные и эрудированные люди, уступим право государственного мышления каким-то фабричным с их двумя-тремя классами церковноприходского?.. Абсурд! И еще один догмат большевиков и их лидера Ленина: революция - для пролетариата. Вот этого мы тоже не хотим. Наоборот, мы хотим, чтобы пролетариат служил для нашей революции.

Он добродушно сквозь линзы пенсне посмотрел на офицера:

– С вами очень приятно беседовать. Вы умный человек и понимаете самую суть. Жаль...
– он показал трубкой на повязку.
– Подлечитесь - и снова на фронт?

– Царапина. Нет, я командирован в Москву. На какое-то совещание.

– На Государственное совещание?
– встрепенулся Павел Николаевич. И спова в его топе Антон уловил нечто общее с тоном князя.

– Это совершенно меняет дело! Я тоже там буду... А вы не могли бы выехать в Москву несколько раньше?

– Зачем?

– Понимаю: фронтовику отказаться от соблазнов столицы... Но мы, общественные деятели, решили накануне Государственного совещания провести свое. В узком кругу. Для выработки неких важных намерений. Я, как один из организаторов, с удовольствием пригласил бы вас. Как представителя достойнейшей части молодых офицеров-фронтовиков.

– Благодарю... Большая для меня честь... Однако... Антон понял: вот оно! Как в детской игре: "холодно, холодно..." и вдруг сразу - "горячо!". Но не следует выказывать явную радость.

– Если все же надумаете, ждем вас восьмого августа поутру в особняке Рябушинского на Спиридоновке. Вы Москву знаете?..

Вот теперь ему было с чем спешить на Фурштадтскую. В голове звучала последняя фраза стихотворения Соллогуба: "И восстанья иного пламенеющий день недалек..."

На Фурштадтской он Дзержинского не застал. В квартире ЦК был Василий. Путко подробно рассказал о всех встречах дня.

– Ну что ж, по-моему, первая твоя разведка боем прошла оч-чень удачно. Нового для нас не чересчур много, не возносись, однако предложение Милюкова заблаговременно отправиться в Москву... Вот это стоит хорошенько обмозговать. Вчера Центральный Комитет обсуждал наше отношение к московскому совещанию. Сегодня вечером разговор будет продолжен...

Зазвонил телефон. Василий снял трубку. Отдал какие-то распоряжения. Вернулся к прерванному разговору:

– А как держался Милюков? Эдаким тургеневским барином?.. Я его хорошо знаю: Павел Николаевич читал нам в университете лекции по истории. Интересные были лекции. Эрудит!

Продекламировал:

Роскошь, бархат и портьеры,

Много серебра,

Снимки Ниццы и Ривьеры,

Бронзовые бра...

Русских классиков творенья,

Теплый кабинет...

Тут не может быть сомненья,

Ясно: вот кадет!

– Точно!
– рассмеялся Антон, вспомнив столик под торшером.

– Это я еще в шестом году в каком-то сатирическом журнальчике вычитал, запомнилось, - отозвался Василий. И тут же с шутливого тона перешел на серьезный: - Да, кадеты трусливы именно потому, что привыкли к "теплым кабинетам", "бархату и портьерам", привыкли загребать жар чужими руками. Но тем они и опасны! Они стоят за спиной всех заговоров против революции. Это оч-чень хорошо, что ты приглянулся их атаману.

Снова телефон оторвал Василия от разговора. Ио нить его не прервалась.

– Сейчас, кажется, взялись за Корнилова, - продолжил он, повесив трубку.
– "Народный герой!" Как каждый узколобый вояка, сам Корнилов стремится к одному - к высшей должности, к безграпичной власти, чтобы без всяких помех посылать солдат на смерть. Имел счастье видеть сего "героя". По его приказу на Юго-Западном было расстреляно сто сорок человек.

– И я лично знаком с верховным, - вставил Антон. Рассказал, при каких неожиданных обстоятельствах и как произошла их встреча.