Значит, плацдарма больше нет. И его захлестнуло... Однако повеление императора нужпо выполнять.

Затребовав у штабов Северного и Западного фронтов казачьи и пехотные полки, пулеметные команды и артиллерию, Иванов уведомил, что по прибытии утром первого марта в Царское Село он до выяснения обстановки остановится на вокзале, откуда установит связь со штабами фронтов и продвигающимися к столице частями. По всей вероятности, на полных парах идут на взбунтовавшийся Питер и войска, расквартированные в первопрестольной.

Не ведал Николай Иудович, что как раз в этот момент генерал Алексеев читал депешу, только что поступившую от командующего Московским военным округом Мрозов-ского. В сей депеше говорилось: "К 12 часам дня 28 февраля почти все заводы забастовали, рабочие прекращали работу и обезоруживали одиночных городовых, собирались толпы с красными флагами, но рассеивались полицией и казаками. Толпа в несколько тысяч собралась у городской думы, но без активных действий. Одна толпа ворвалась в Спасские казармы, но была вытеснена. Гражданская власть на некоторых площадях передала охранение порядка военным властям. Считаю необходимым немедленное сообщение о петроградских событиях. Дальнейшее умолчание угрожает эксцессами".

Донесение Мрозовского чрезвычайно встревожило начальника штаба. Он реально представил последствия присоединения Москвы к взбунтовавшейся столице. Это - как бак керосина в костер. Алексеев тотчас уведомил военного министра: "Беспорядки в Москве, без всякого сомнения, перекинутся в другие большие центры России". Особо выделил, что присоединение Москвы к восстанию гибельно скажется на армии, в которой тоже станут возможны беспорядки. Если не принять самые срочные меры, "Россия переживет все ужасы революции". Но царю докладывать донесение Мрозовского ои не стал - какой толк? Высказал лишь свое пожелание: чтобы с завтрашнего дня, с первого марта, Москва высочайшим повелением была объявлена на осадном положении с запрещением "всякого рода сходбищ и собраний и всякого рода уличных демонстраций".

4

Что-то происходит.

Дзержинский увидел это по выражению лиц надзирателей, вставших перед строем заключенных на утренней поверке. Будто все с перепоя: бледны, глаза суетятся. Перешептываются, наклоняясь один к другому. Ухо его улавливало: "...и у нас в Рогожском!..", "Пехом пер из Лефортова: трамваи поперек пути...", "Газеты не вышли..."

Почему не выдали утренние газеты? Феликс подписывался на "Правительственный вестник" и "Русского инвалида".

– Прекратить!..

Тот же грубый голос - но и в нем что-то надломилось.

Даже из тех обрывков, которые разными путями просачивались и сквозь двухсаженные стены "Бутырок", он чувствовал: в Москве беспокойно. Началось, пожалуй, с конца декабря. Привели "свеженьких" - из мастерских Александровской железной дороги, из трамвайных парков, с механического завода братьев Бромлей, с завода Михель-сона. Один, в кровоподтеках, сказал: "С "Варшавянкой" мы вышли! С красными флагами!.." Потом, в январе, им всем в тюрьме урезали хлебную пайку: мол, вся Москва на голодном пайке.

Сегодня с утра, поело поверки, повели, как обычно, в мастерскую. По работа ие клеилась. Будто и швейной машине передалась тревога: игла клевала невпопад, нитка то и дело рвалась.

А на прогулке, когда вывели во двор и пустили по кругу вдоль кирпичной стены - в затылок друг другу, руки за спину, не оборачиваться, не разговаривать!
– из-за ограды, приближаясь, донеслось. Сначала стеснившей сердце мелодией, а потом уже и различимая словами:

Отречемся от старого ми-ира, Отряхнем его прах с наших йог!..

Цепочка нарушилась, будто споткнувшись о невидимую преграду.

– Слышите?

– Слышите, товарищи? Чей-то, с сомнением, голос:

– Может, просто с получки? И другой, взвившийся:

– С получки под шомпола? Нет! Дружпо-то как поют! Надзиратели ринулись со всех сторон:

– Замолчать! Марш по камерам! В карцер захотели?!. Но и в их надсадных окриках не было прежней ярости.

Что же там происходит, на воле?..

Снова приступили к работе за заваленными сукном и холстиной столами. Один из каторжников, чахоточный, запоздал, был у врача.

– Дохтур сказывал: в Питере чой-то заварилось! Дворцовый переворот аль новые министеры.

Оживились.

– Вот те крест, амнистия будет!
– возликовал один из мастеровых.

– Ну, уж нам, сидельцам, от Сибири не отвертеться!

– А чего? На поселение - благодать! Хочь в кандалах пехом бы погнали! Я Сибирь люблю - вольготный край!..

Что же произошло? Всего лишь дворцовый переворот? Или наконец-то долгожданная?..

5

Императорский поезд, вышедший на рассвете из Могилева, катил, опережая эшелоны карательной экспедиции, в Царское Село, держа путь через Оршу, Смоленск, Вязьму, Ржев... Все было привычно: пустынные перроны с ожидающими, встречающими и провожающими чинами администрации, армии и полиции, распорядок дня, сама скорость движения.