– Господин Шарли, я счастлив отобедать с вами. Но не раньше, чем вы меня представите девице Марион Нику. Если не ошибаюсь, она златошвейка?

– Монсеньор, – красные пятна на лице говорили сами за себя, – я… Я не могу знать всех служанок.

– Эту вы, без сомнения, знаете, – на всякий случай Эпинэ взял барона под руку. – Будет лучше, если девица Нику появится по собственной воле. Конечно, мне не хотелось бы опаздывать на завтрашний совет, но я готов задержаться. В этом зале много завитушек, но двадцать человек до рассвета простучат все панели.

Барон открыл рот и тут же закрыл, не издав и звука, зато звук издала резная башенка, медленно отошедшая в сторону.

– Оставьте, Густав, – полный пожилой человек стоял в узком проеме и улыбался. – Робер, как же ты похож на отца и эра Гийома!

– И на братьев, – бросил Иноходец. – Ричард Окделл спутал меня с Мишелем, но я – это я!

– Да, – вздохнул Август Штанцлер, – Повелители Молний повторяют друг друга не только лицом, но и сердцем…

А лисы повторяют друг друга улыбками, вздохами и увертками. Закатные твари, он схватил Штанцлера за хвост, но что с ним теперь делать?

– Никола, прошу вас выйти и приставить к двери и окнам охрану. У нас важный разговор.

– Разумеется, монсеньор.

Несчастный дурак так ничего и не понял! Все они несчастные дураки, запутавшиеся в паутине, которая не исчезнет, даже если прихлопнуть паука.

Робер мысленно просчитал от одного до шестнадцати, потом от шестнадцати до одного. Ему б выдержку Алвы или Приддов. Эр Август что-то говорил – шевелились густые брови, поблескивали глаза, двигались губы, но слова куда-то улетали, а герцог Эпинэ стоял и ненавидел. Тяжело, глухо, безнадежно, чуть ли не впервые в своей изодранной жизни. Адгемара слишком быстро убили, а Кэналлийский Ворон для Робера был в одной цене со стихией, стихии же принимают как данность. Пожалуй, Иноходец ненавидел Хогберда. При встрече. Но эта ненависть не шла ни в какое сравнение с яростью, навалившейся на него в замке Шарли.

Иноходец с трудом заставил себя разжать кулаки и прислушаться к словам полного пожилого человека. Кансилльер Талига, бывший кансилльер…

– …признаюсь, я удивлен твоим появлением, – Штанцлер взмахнул белой рукой. – Я и сам собирался с тобой поговорить, но сначала решил убедиться, что…

– Господин Штанцлер, – нужно узнать все как есть, и нужно быть спокойным, очень спокойным, – сначала ответьте, что за кольцо вы дали Ричарду Окделлу и… Во имя Астрапа, на что вы подбили сына Эгмонта?!

– Слава Создателю, – Штанцлер глубоко вздохнул, – мальчик жив и в безопасности…

– Не по вашей вине, – бросил Иноходец, понимая, что экстерриор из него точно не выйдет. И не надо.

– Да, Робер, ты вправе меня обвинять, – бывший кансилльер вздохнул. – Что поделать, старики тоже теряют голову, я ошибся. Страшно ошибся.

Нет, Август Штанцлер не походил на Адгемара Кагетского. Он был им – разные бутылки, одно вино, приправленное ядом.

– Господин Штанцлер, – Робер четырежды сжал и разжал кулаки, – давайте проясним все раз и навсегда. Сначала с Ричардом и кольцом. Потом с восстанием, которым мы тоже обязаны… девице Нику!

– Робер, – голос эра Августа задрожал. Если б Эпинэ не слышал Лиса, он бы расчувствовался, – я понимаю, что ты пережил, и не виню тебя, но пойми…

Он винит именно потому, что понимает.

– Именно это я и хочу сделать. Понять. Сначала про кольцо.

– Это была ошибка…

– Какая именно? То, что вы послали сына Эгмонта убивать человека, которому он присягнул? Или то, что вы сделали из Эпинэ отравителей?

– И то и другое, – развел руками Штанцлер, – но я… Каюсь, я принял жертву эра Гийома и солгал Ричарду, но у меня были благие намерения. Те самые, которыми выстлан путь в Закат. И теперь я живу в аду, потому что из-за моей ошибки убиты четверо Людей Чести и едва не погиб сын Эгмонта… Я не смог защитить мальчика. Так же как и многих других.

– Вернемся к кольцу, – Робер невежливо перебил стенания о постигших Талигойю и эра Штанцлера потерях. Пусть расскажет о кольце и о том, что затеял, а потом… «Пусть свершится чья-нибудь воля…»

– Этот перстень ваш дед подарил королеве Алисе. Не знаю, правильно ли я делаю, раскрывая тайну умерших, но Анри-Гийом всю жизнь любил королеву. Алиса родилась в Дриксен, но ее сердце было сердцем истинной талигойки.

Ее сердце? Да было ли у нее вообще сердце, у этой старухи с холодными глазами? Хотя, возможно, дед и впрямь любил Алису. Он рано похоронил жену, никто и никогда не слышал о его любовницах… И должна же быть хоть какая-то причина тому, что он натворил.

– Даже если так, он не мог послать возлюбленной кольцо с ядом.

– Ты прав. Перстень переделала сама Алиса. Ее величество понимала, на что идет, и не исключала, что единственным достойным выходом для нее будет смерть.

И при этом прожила семьдесят один год и скончалась в своей постели. Как же «готовые на все» любят трясти кинжалами и склянками с ядом и как же не спешат убивать себя!

– Дальше, – Робер скрестил руки на груди, не переставая думать о пистолетах за поясом. Удравший из Ренквахи Кавендиш, мародер, сдиравший с раненого сапоги, головы Мильжи и Луллака, кольцо с отравой – все это слилось во что-то склизкое, бесформенное, хищное, в тварь из сна, сожравшую Адгемара. Теперь эта тварь обрела лицо и голос Августа Штанцлера.