— До свидания, Младший.

Мы вошли в кабину лифта.

— Так что будем делать с этими картинами? — спросил Сэм.

Дорогуша с интересом смотрела на нас.

Двери кабины открылись.

— Ты иди к машине, — велел ей Сэм. — Мне надо кое-что сказать Стиву.

Она поцеловала отца в щеку и выбежала из подъезда.

Шофер открыл ей дверцу. Когда дверца захлопнулась, Сэм повернулся ко мне.

— С девочкой мне нелегко. Она якшается со всем отребьем Нью-Йорка. Я не решаюсь сказать матери то, что знаю.

— В ней еще играет молодость.

— Единственная надежда, что она найдет хорошего парня и угомонится.

— Найдет. Дай срок.

Сэм пересилил себя, но заговорил на самую важную для него тему.

— Мы всегда были друзьями. И я выложу перед тобой все карты. Если мы не заключим это соглашение, да еще в самое ближайшее время, я разорюсь.

Дорогуша через окно уставилась на нас.

— Сколько тебе нужно?

— Четыре миллиона долларов.

— А как насчет Дейва Даймонда?

— К нему я обратиться не могу. Уже задолжал десять миллионов, и он вот-вот пристанет ко мне с ножом к горлу, — Сэм глубоко вздохнул. — У меня была полоса неудач, но я заканчиваю две картины, которые наверняка принесут прибыль.

В кинобизнесе всегда так. Все снимали только кассовые картины. Но зрители в большинстве случаев придерживались иного мнения. Я глянул на Дорогушу. Она не отлипала от стекла.

— А что у тебя есть в загашнике?

— Ничего, — на мгновение он задумался. — Кроме акций моей компании.

— Сколько ты можешь за них выручить?

— Сейчас? — моего ответа он ждать не стал. — Ни цента.

Но четыре миллиона дадут мне возможность маневра, так что через год они будут стоить двадцать пять миллионов.

— Хорошо. Я возьму двадцать пять процентов акций за четыре миллиона долларов с предоставлением тебе права выкупить их через год за те же деньги или, если они поднимутся в цене, по рыночной стоимости.

— Ты хочешь сказать, что «Синклер» купит двадцать пять процентов акций моей компании?

— Не «Синклер». Я.

Он схватил мою руку, крепко пожал. Впервые за время нашего знакомства он не находил слов.

— Попроси своего адвоката позвонить мне завтра на студию.

Высокую я платил цену за то, что переспал с его дочерью.

Она отодвинулась в дальний угол, когда я залез в машину.

— Угол Девятнадцатой улицы и Йорк-авеню, — сказал я шоферу. — Потом аэропорт Кеннеди, зал «Америкэн Эйрлайнс».

— Нет, — поправила меня Дорогуша. — Девятнадцатая улица — предлог, чтобы выбраться оттуда. Я поеду с тобой в аэропорт.

— С какой стати?

— Я хочу поговорить с тобой, Я молчал.

— Ты можешь хотя бы выслушать меня?

— На Девятнадцатую не надо, — я сдался. — Едем прямо в аэропорт.

Она нажала кнопку рядом с собой и стеклянная перегородка отделила нас от шофера. Я достал сигарету, закурил. Дорогуша смотрела на меня. Я протянул ей пачку.

Закурила и она, затянулась, откинулась на спинку сидения. Смотрела она не на меня, а в затылок шоферу.

— Я тебя люблю.

Лимузин проехал еще два квартала.

— Ты мне не веришь? — она по-прежнему не поворачивалась ко мне.

Я не ответил.

— Я не ребенок. И не сумасшедшая. Просто влюбилась в тебя девочкой. И люблю до сих пор.

— Почему ты ничего не сказала, когда пришла в тот вечер?

— Боялась, что выставишь меня за порог.

Внезапно на меня навалилась усталость. Я откинулся на спинку, закрыл глаза.

— Теперь это и неважно. Все кончено.

— Из-за вчерашнего? — спросила она.

— Нет.

— Тогда в чем причина?

Я открыл глаза.

— Я слишком стар, чтобы воспитывать эмоционально неуравновешенных детей.

— Так ты принимаешь меня за ребенка?

— А за кого принимаешь себя ты?

Ее глаза наполнились слезами.

— Я такая же, как все. Чего-то не понимаю, чего-то боюсь. Хочу попробовать все до того, как на нас сбросят бомбу. Почему ты решил, что я должна отличаться от других женщин, которых ты перетрахал?

— Может, в этом все и дело, — вздохнул я. — Ты и не отличаешься.

— О! — она отпрянула, словно я ударил ее. Закрыла глаза.