Обухов быстро прочитал листок, задержал взгляд на подписи Соболевского и положил бумагу на стол.

– - Как же вы после этого очутились в Тобольске?
– - спросил он.

– - Алешу перевели сначала в Сызрань, ну а потом уже в Тобольск, управляющим государственного банка, -- пояснила Соболевская.

Обухов удивился.

"В такие места обычно отправляют за провинность. Карьера явно шла вниз. И зачем она хлопочет о пенсии за сына, ведь банкир даже в Тобольске как минимум на два чина выше в табели о рангах, чем поручик артиллерии? У его семьи и пенсия должна быть выше."

– - Мой муж умер в пятидесятом году, -- как-то поспешно добавила женщина, и это отнюдь не развеяло недоумения Обухова.

– - Меня заинтересовала эта вещичка, -- квартальный надзиратель покрутил в пальцах монету.
– - Ваше счастье, что она попала именно ко мне. Любой другой полицейский чин просто бы завел дознание по столь необычному случаю. А оно могло кончиться плохо, вплоть до заведения дела о распространении фальшивых государственных знаков.

Обухов значительно посмотрел на вдову. Соболевская явно растерялась, лицо ее побледнело. Она никак не думала, что дело может повернуться подобным образом. Как раз на такую реакцию и рассчитывал чрезвычайно опытный в психологии квартальный. Сделав традиционных два шага влево и вернувшись на место, он нанес свой главный удар:

– - Я могу предложить вам за эту монету тридцать рублей ассигнациями.

– - Всего лишь?!
– - вырвалось из уст вдовы.
– - Но Алеша говорил, что она стоит гораздо больше. Я рассчитывала ее продать хотя бы рублей за... триста.

Обухов засмеялся. Делал он это тяжело, равномерно. У квартального даже лицо побагровело, перед глазами поплыли яркие извивающиеся светлячки, в голову ударил прилив крови, что с ним частенько случалось в последнее время. Отсмеявшись, он вытащил из внутреннего кармана шинели портмоне и положил на стол перед Соболевской три десятирублевых банковских билета.

– - Берите, это все, что могу вам предложить.

– - Но хотя бы еще сто рублей!
– - умоляющим тоном попросила вдова.
– - У меня не осталось в столице ни друзей, ни родных. А мне жить в Санкт-Петербурге еще как минимум два месяца, я уже и кольцо обручальное заложила в ломбард, последнюю память о муже.

Обухов отрицательно покачал головой:

– - Увы, ничем не могу помочь. Желаю удачи в делах, мадам!

Квартальный сделал под козырек, отвернулся и вышел из комнаты, скользнув цепким взглядом по фигуре Сычина, еле успевшего отскочить от замочной скважины. Полицейский сделал два шага вперед, но затем обернулся к старику.

– - А ты, милейший, запомни: три покойника за неделю -- это слишком много! У тебя меблированные комнаты, а не лазарет. Смотри мне!

Произведя это внушение, Обухов покинул столь нелюбимое им заведение, пробормотав на ходу:

– - И все-таки здесь воняет лошадьми.

А Сычин, проводив квартального взглядом, разогнулся, стер с лица угодливую улыбку и без стука вошел в двенадцатый номер.

В тот же вечер Обухов, облаченный в домашний халат, при свете шести свечей разглядывал в большую лупу свое приобретение. Позаимствовав у вдовы аптекаря медицинские весы, он уже убедился, что вес монеты соответствует выбитому номиналу. Удивило квартального, что на гурте монеты также присутствовала соответствующая надпись. В купленном у той же вдовы Косинского каталоге Шуберта про это ничего не было сказано. Но вглядываясь в четко прорисованный профиль Константина, изображение орла, расположение цифр и букв, Обухов снова и снова убеждался, что это подлинник, а не кустарная подделка. За этим рублевиком явно просматривался Санкт-Петербургский монетный двор.

Отложив, наконец, монету в сторону, Михаил Львович откинулся на спинку стула и довольно улыбнулся. Приятное ощущение редкой удачи переполнило его душу благостной расслабленностью.

"Жалко, что поляк не дожил до этого дня, -- подумал полицейский о Косинском.
– - Вот бы я утер ему нос. Впрочем, я и так перекупил его коллекцию. Тридцать старинных монет за пятьдесят рублей, весьма по-божески. Надо бы еще навести справки про этих Соболевских -- нет ли тут какого подвоха".

В архив он сумел выбраться лишь через три дня. Подвернулась необходимость навести справки об одном попе-расстриге из Тобольска, задержанном в трактире за редкостное буйство с членовредительством. В этот же запрос Обухов вписал и Соболевского, а зная о сроках прохождения подобных бумаг в канцеляриях, квартальный в архив отправился сам. Имел он там кое-каких старых знакомых, так что тем же вечером опять у себя на квартире Обухов перечитывал полученную справку: "Коллежский асессор Соболевский А.А. за растрату государственных средств отдан под суд и лишен всех званий и чинов. Умер в тюрьме во время дознания по причине слабого здоровья, подорванного постоянным пьянством. Сын означенного Соболевского обучался в кадетском корпусе за казенный кошт. Выпущен из училища в 1854 году в чине подпоручика."

"Теперь понятно, почему Соболевская вела себя столь странно", -- подумал Обухов и аккуратно подклеил справку в черную коленкоровую тетрадь, позаимствованную им из казенной части. Ранее он туда же вклеил листок, полученный от Соболевской, тщательно, хотя и формальным языком, вписал подробности получения им монеты.

Обухов привык к педантизму в канцелярских делах, подобную привычку переносил и на личную жизнь. Уже засыпая, квартальный подумал: "Надо заказать для этой монеты особую коробочку. Все-таки вещь редкая".

Спустя три недели после того памятного торга Обухов неторопливо шествовал от своего дома к полицейскому участку. Чуть впереди него из переулка вывернули дроги на санном ходу с парой невзрачных лошаденок, понукаемых оборванцем кучером. На санях что-то лежало, прикрытое дерюгой. Квартальный сразу понял, что везут покойника. Это негласно подтверждала внушительная фигура Жмыхова, двигавшегося рядом с санями. Оглянувшись и увидев своего непосредственного начальника, городовой приказал вознице остановиться и рявкнул свое звероподобное: