Кречета быстро поворачивали головы на коротких шеях и, когда на них поправляли клобучки, стреляли по сторонам зоркими глазами.

Конюхи подвели застоявшихся аргамаков. Царевич сел на коня.

Поезд двинулся к Фроловским воротам.

3

В терему на окнах настланы алые сукна. На лавках - суконные полавочники с затейными узорами. На столе - букварь, перья для письма цветные, лебяжьи.

В углах тонко звенят мухи. Дремлет на лавке дьяк.

Посреди палаты - клетка; ее спускают и поднимают на векшах-блоках. "Це-сарь!" - кричит попугай и бьет широким, жарко-красного цвета опахалом. С крыльев сыплется лазоревая пыль.

"...А в тех попугаев два есть: один самец, а другой самка, и те два Борису Федоровичу..."

– Тьфу!
– сердито говорит дьяк и раздирает слипшиеся глаза ладонью. Он "приведен ко кресту", что будет верно служить государевым потешным птицам. А подарил их царю Борису римский император - "цесарь" Рудольф.

На Боярской площадке шум. Дьяк, зевая и крестясь, выглядывает в оконце.

Еще только занялся трудный челобитный день, а столы уже завалены грудой жалоб. Холопы и крестьяне, насильно закабаленные, изувеченные боем приказных плетей, - всяк молит учинить по его делу сыск и указ, оказать милость и пощаду...

"Сыскать накрепко", - пишет на бумаге дьяк, ставит помету "чтена" и откладывает в сторону.

– Ныне нам забота беспрестанная, - ворчат судьи-бояре.

Из толпы выходит старая женка, держа за руку хилого отрока; степенно, не торопясь бьет челом.

В окне над крыльцом - заспанная волосатая голова дьяка. Женка говорит быстро, срываясь с голоса, то и дело заходясь плачем:

– С Черниговщины мы, князя Андрея Телятевского дворовые людишки... Жили муж мой и я, бедная вдова, у князя на селе бескабально - по своей охоте. А как мужа моего не стало, князь увидел, што мы беспомощны, и похолопил насильно меня и дочеришку мою Марью, прозвищем Грустинку.

Хилый, тщедушный подросток стоял, переминаясь с ноги на ногу, глядя на бояр большими синими глазами.

– И то жалоба моя не вся, - продолжала со слезами выкрикивать женка.
– Прошлой осенью на Юрьев же день брела дочеришка моя по воду, и поимал ее княжой сын Петр Андреев, взял к себе в дом для потехи. И я прибежала к нему на двор, и люди его били меня смертным боем: палец на правой руке перешибли и вдовье платье на мне изодрали. И по сю пору возит княжой сын дочеришку мою за собой и ныне, приехав в Москву, хочет ехать под Серпухов к отцу своему, в большой полк, с нею ж.

– Добро!
– сказал челобитный дьяк.
– Видоки* по твоему делу есть ли какие?

_______________

* В и д о к - свидетель, очевидец события.

– Один видок у меня, - молвила женка, указывая на подростка, - он же, дай ему бог веку, и жалобу писал...

– Эй, женка!
– крикнули за столом.
– Когда на Руси повелось, чтоб ребята челобитному писанью учены были?

– Да он же в княжей домовой церкви поет и грамоте гораздо знает. А с дочеришкой моей у него от малых годов любовь да совет. А людишки наши никто жалобы писать не захотели, потому что княжой сын грозил убийством и московскою волокитою.

– Испытать его, - сказали дьяки, - верно ли молвит женка.

Боярские шапки над столом качнулись и сдвинулись; над склоненными шеями вздыбились высокие воротники.

– Дать ему сперва писать, а потом читать какие ни есть указы!

Отрок шагнул к столу, взял перо, бойко написал треть столбца, слушая речь дьяка.

– Ишь строчит!
– сказал тощий рыжий боярин.
– В приказе б ему сидеть. А ну, дайте ему прочесть указ!

Бегло, единым духом, прочел:

– "Указ царя и великого князя всея Русии Бориса Федоровича..."

– Буде!
– оборвал челобитный дьяк.
– Изрядно, бояре, учен. Лучше нас с вами...

Заспанная голова в теремном оконце затряслась от смеха.

– Це-сарь! Дай сахарку!
– прокричал за дьячей спиной попугай.

Дьяк, оборотясь, посмотрел на кричавшую птицу. Взгляд скользнул по столу с лебяжьими перьями и букварем. Усмешка раздвинула заросшее космами лицо. Забавная мысль взбрела на ум.

Он раздельно четырежды хлопнул в ладоши.

4

Теремные слуги ввели в палату оробевшего отрока.

Синие глаза пробежали по стенному письму, по изразцовым печам, по шафам - полкам с дверцами.

– Ступайте! Не надобны!
– сказал дьяк слугам и молвил: - Здорово!

– Здорово, дьяк! Прощай, дьяк!
– закричали попугаи.

Отрок, попятившись, боязливо уставился на птиц.

– Диво тебе?
– со смехом сказал дьяк.
– Не страшись попугаев - они пригожие. Да ближе ступай. Пошто оробел, грамотей?

Холоп нерешительно двинулся к клетке.

– И чин у меня есть, - молвил дьяк, - а грамоте куда хуже твоего знаю. Просто сказать - ступить не умею, по псалтири едва бреду...
– Взяв со стола букварь, он протянул его отроку.
– Вот што надумал: обучи для потехи птиц грамоте.