– Вам вручил, – напомнил я, пробуя рукой воду в ведре. – У тебя еще сомбреро упало… Ух ты, холодная…

– Билеты, билеты… – растирая спину полотенцем, повторил дядя Саша. – Куда я свои-то сунул? Надо проверить… – Он накинул полотенце на плечи и, выкривляя босые ноги, пошел по сосновым иголкам и шишечкам к палатке.

– Ничего не пойму, – кинул мне полотенце отец. – Куда мы их засунули?

…Фотографии нашлись у дяди-Жориной веранды за кустами георгинов. Они были целы, только стекло в одной рамке треснуло, и из него вывалился островок – наискосок по лицу бабушки. Я не стал вставлять его обратно, чтобы не повредить фотографии – лучше заменить стекло целиком.

Нашлись и авиационные билеты дяди Саши Гуревича – они вместе с паспортом и командировкой лежали в пустом бумажнике, брошенном у ворот. Нашлись и другие бумажники – воришка вычистил их прямо на участке, за углом веранды, и приехавшая милиция сказала, что так всегда и бывает – вор бумажник не возьмет, ему нужны только деньги.

В чемодане Алексея оказались перевязанные стопки старых газет, ветхие сандалии и три листа плотно сложенной бумаги, озаглавленные «Описание прибора для подачи оптических сигналов в открытом космосе».

– А это что за чудо? – не давая дяде Жоре заглянуть в собственные чертежи, пробормотал милицейский капитан.

– Космонавт… – печально вздохнул дядя Жора.

– Понятно, – сказал капитан. – Так и запишем.

Судя по тому, как была удручена Катька, она с ним целовалась.

Картонные коробочки, старательно оклеенные мною черным дерматином, так и не нашлись.

– Не слушаете опытных людей… – сказал через пару дней Павел Гурьянович, заглянув к нам на участок. – А я вас предупреждал – с этой публикой надо держать ухо востро!

Но с ним никто не захотел разговаривать, даже тетя Зина.

Да и зачем фотографиям коробочки, если им висеть в рамках на стене?..

Я вернулся с практики, и отец меня обрадовал: они с дядей Жорой хотят купить большой катер, почти корабль. В субботу надо ехать смотреть – всем вместе.

– А сколько стоит катер? – спросил я.

– Стоит он прилично – три тысячи. Но поверь, сынок, он того стоит. – После двухмесячной разлуки отец почему-то стал называть меня сынком. – Дизельный движок, две каюты, ходовая рубка, отделка из ясеня и бука. Там даже душ есть! Корпус из текстолита, шпангоуты…

– Вы берете на двоих? По полторы тысячи?

Отец замялся:

– Мать чего-то капризничает… Говорит, очередь на машину может подойти. А я говорю, что такой шанс упускать нельзя. Представляешь – летом на Ладогу или по Свири: грибы, рыбалка, острова, шхеры…

Отец достал карту и стал прокладывать возможные маршруты. Таких сияющих глаз я у него давно не видел. Мама позвала нас обедать.

– Ну вот скажи, сынок, – с оглядкой на мать отец налил мне «Вазисубани» не в фужер, а в рюмочку, – ты бы хотел летом отправиться в путешествие по Свири?

– Не знаю… – Я сделал вид, что неравноправие в посуде меня устраивает; видели бы родители, как мы на практике пили портвейн стаканами! – В принципе, хотел бы…

– Это тебя Жора подбивает. – Мать первая подняла свой фужер и чокнулась с нами. – Ну, давайте. С приездом!

Катер стоял в яхт-клубе на Петровской косе. Дядя Жора прохаживался на ветру и, завидев нас, укоризненно посмотрел на часы.

– Хозяина не будет, – предупредил дядя Жора. – Катер покажет его знакомый яхтсмен.

– Какая нам разница, – сказал отец, поглубже насаживая шляпу, поднимая воротник пальто и доставая из карманов перчатки. – Ну и ветерок тут… Он нас прокатит?

– Говорит, что прокатит.

Мы постучали в запертый изнутри сарай, и дверь, лязгнув, приоткрылась.

– Мы пришли катер смотреть, – сказал в полумрак дядя Жора. – У вас найдется для нас время?

– Время есть понятие относительное, – ответил из-за дверей не совсем трезвый мужской голос. – И в то же время категория вечная. Я доходчиво излагаю? – За дверью загремело, словно уронили корыто.

– Вполне, – сказал дядя Жора, дождавшись тишины. – И я бы добавил: сугубо относительное!

– Буду готов через пять минут, – пообещал голос.

– Пьяный! – шепнула мама.

– Что ты хочешь, тут такой колотун, – сказал отец, отходя от сарая. – Трезвенник и язвенник выпьет.

– Вот-вот, – кивнула мама. – Этого я и боюсь… Отец покрутил головой, давая понять, что не понимает, за кого она боится: уж не за него ли?

Яхтсменом оказался прихрамывающий человек с неряшливой бородой, заплывшим глазом и истертой палкой с резиновым набалдашником. Он навесил скрюченными пальцами замок и, недовольно глянув на маму, буркнул: «Пошли…»