Катер стоял в узкой протоке и напоминал крейсер на параде в окружении грязноватых буксиров.

– Вот этот? – восхищенно спросил отец.

– Это он и есть, что ли? – скептически сказал дядя Жора.

Я видел, что катер ему нравится, но он старается не подавать виду. Возможно, хочет сбить цену.

– А как он называется? – Мать взяла отца под руку. – Имя у него есть?

– Стойте здесь, а еще лучше – идите туда, – сказал яхтсмен, не удостаивая маму ответом и показывая палкой за здание яхт-клуба. – Второй причал. Я подойду к нему.

Под ногами задумчиво струилась Нева. Дядя Жора ходил по упругим доскам причала и нервно курил папиросу. Отец держал мать под руку и советовал ей смотреть не в щели досок, а на невский простор, на чаек или на подъемный кран, который тянул на берег легкий катер явно с претензией на звание разъездного: маленькая рубка с ветровым стеклом, штурвал, мачта и бронзовая завитушка винта под кормой.

Наш белый катер, вырезая пенистую дугу, с мягким урчанием подкрался к пирсу и дал задний ход.

– Обрати внимание, Жора, он прошел по траектории вопросительного знака! – крикнул отец, оборачиваясь к брату. – А, как тебе это нравится?

– Надо брать, – кивнул дядя Жора. – Какие, к черту, вопросы!

Катер терся автомобильными покрышками о брус причала, удерживаясь против течения, и бородач, открыв дверь рубки, махнул нам рукой и показал на сходни, которые следовало положить, если мы побоимся шагнуть через расползающуюся щелку.

Я скакнул на палубу и подал дяде Жоре крепкую доску с наколоченными планками. Взяв мать за руки, словно они водили хоровод, отец с дядей Жорой завели ее на борт. Мы поднялись в просторную рубку, и катер, взревев двигателем, упруго пошел против течения – на этот раз плавной дугой, распрямляя прежний вопросительный знак.

– Объясняю, – сказал бородач-яхтсмен, накручивая маленькое симпатичное колесо штурвала. Он насупленно сидел в вертящемся кресле с низкой спинкой и подлокотниками. – Длина – пятнадцать метров, шесть спальных мест, дизель – сто лошадей, топливные баки – пятьсот литров, крейсерская скорость – двенадцать узлов… Там есть откидное сиденье – посадите даму.

– Элечка, садись.

Дядя Жора откинул мягкое сиденье на задней стенке рубки, и мать села, скинув с головы платок и расстегивая пальто.

Катер плавно сменил курс, нас подхватило течение, и мы увидели распахнутую горловину залива.

Яхтсмен приподнял деревянную лаковую крышку:

– Здесь ящики для лоций и навигационных карт. Здесь, – его вытянутая рука указала на шкафчик, и я различил прячущуюся под рукавом татуировку, похожую на картинку с пачки папирос «Север»: восходящее солнце, которому не суждено взойти, – навигационные приборы: компас, бинокль, секстант. Это приборы двигателя. – Он пощелкал грязными ногтями по красивой панели. – Спускайтесь вниз, посмотрите носовую каюту.

Я первым успел юркнуть по сбегающим вниз ступенькам и нажал на никелированную ручку двери.

Новый плащ, костюм и водолазка, которые я собирался купить с заработков на практике, стали казаться мне ничтожным пустяком, глупым переводом денег. Если нужно, я отдам всё, только бы отец с дядей Жорой купили этот замечательный катер. Где они такой откопали? Это же сказка! Сужающееся к носу купе с четырьмя полками, световой люк над головой, зеркала!

– Пожалуйста, – открыв еще одну дверцу, гордо сказал дядя Жора, – камбуз! Плитка с баллонами! Шкафчики для провианта!

– Почему так чесноком пахнет? – спросила мама.

– Это черемша, – сказал отец, вглядываясь в открытую стеклянную банку на столике в камбузе. – Помнишь, в Сибири сколько ее собирали? Особенно в последней экспедиции…

– Да, – весело откликнулась мама. – Надо же, и окошко на кухне есть.

– Люк! – поправил дядя Жора. – На камбузе! Привыкай к морской терминологии!

– А где же э… гальюн? – спросил отец. – И обещанный душ?

– Наверное, в корме. – Дядя Жора быстро поднимался по трапу, придерживаясь за никелированный поручень.

Мы спустились из рубки в шум машинного отделения. Катер стало слегка покачивать, и двигатель прибавил обороты. Мама поморщилась.

Туалет и душ находились за полиэтиленовой шторкой.

– Это несолидно, – крикнула мама, поворачиваясь к отцу. – Надо что-то непрозрачное повесить.

– Повесим! – покивал отец, сдерживая восхищенную улыбку. – Жора, верстачок с тисочками! А? Как тебе это нравится?

– Немцы есть немцы, – крикнул дядя Жора, открывая следующую дверь в корме. – Идите сюда! Еще одна каюта!