– Извини, старик, - сказал он, залезая мне в кобуру за оружием. Извини, ничего личного, я на службе.

– Иван! Что ты делаешь?
– вскричала Ира.
– Зачем же его?!

– А что он делал в кабинете отца? Что ему там понадобилось? И где бумаги? Где банковские реквизиты? Обыщи его, Николай!

Тот прохлопал мои бока, вытащил из бокового кармана бумаги: мой с Курагиным договор-найма и копии справок, переданные мне Петром Алексеевичем, которые я с утра носил с собой.

Николай просмотрел договор, подал Ивану. Взглянул на копии агентурных донесений, замер, вчитываясь. Посмотрел на меня, отдал Ивану. Тот начал читать и тут же взвыл от ярости. Видимо, бумажки лишили его обычной невозмутимости.

– Так ты шпик? Ира! Казачок засланый, посмотри!

Ира посмотрела, неуверенно предположила:

– Ну и что? Мало ли? А я ему верю.

– Ты всем веришь. Может твое похищение его рук дело?

Я решил вмешаться.

– Не говори чепухи! Ее похители, когда меня ещё здесь не было. А вот то, что ты убил брата, это уже доказано. Николай свидетель.

– Доказано то, что ты дурак!
– жестко заявил Иван.
– Дурак, потому что надеешься, что меня может кто-нибудь тронуть.

Тут наконец-то вскрикнула Ирина, до которой только сейчас дошли мои слова.

– Ваня! Ты убил Диму?
– она вложила в свой крик все, что чувствовала.

И странно, Иван Курагин (конечно, он был влюблен в нее) немедленно принялся оправдываться. Он ничуть не был обескуражен: он надеялся найти слова.

– Ира! Ты же знаешь: или он или я. Он же сам тебе говорил. Все равно этим бы кончилось.

Я лично вообще перестал что-либо понимать. И нечеловеческая логика, и чудовищное мировоззрение этого семейства меня ошеломила.

– Николай!
– сказал я.
– Советую задержать Ивана Курагина. Может он и отца убил? Это же преступник!

Все трое - Иван, Николай, Ира, - молча посмотрели на меня. Мои слова словно бы помогли им отвлечься от мучавшей их темы.

– Так, Николай! Бери его и веди в подвал! Колодец, конечно, знаешь? Туда его.

– Ваня! Не надо!
– вскричала Ира.

Иван не обратил внимания.

– Возьми ещё кого-нибудь. Здоровый, сволочь. Ты не улыбайся, мне тут ваших спарингов не надо! Чтобы без сучка, без задоринки! Тебе ясно? Он только мешаться здесь будет.

– Ясно, - ответил Николай, все ещё с ироничной улыбочкой поглядывавший на меня.

– Тогда действуй!

Николай уже звонил кому-то. Через минуту-другую явился Буров с напарником, Михаилом Овчинниковым и автоматами "Узи". Меня повели.

Подвала в плане, переданным мне Семеном Макариевичсем, не было. Однако, дверь под основной лестницей, поднимающейся из вестибюля, оказалась не кладовкой, а предверием ада. Это я уже подключаю личную оценку. Потому что не заблуждался я нисколько в собсвенном будущем, и кое-какие наблюдения, невольно проведенные мной за эти двое суток, убедили: уголовное дело против меня заводиться не будет.

Мы прошли по коридору, спустились по лестнице на один пролет и попали в громадные, с теряющимися в полутьме сводчатыми потолками, подвалы. Колонны, совокупленные с арочными перекрытиями потолочных сегментов, намекали на что-то средневековое. Даже тусклые настенные лампы, выполненные в виде чадящих факелов не могли вызвать у меня оптимизма, и я уже начал жалеть, что не попытался обезоружить Николая, когда он был ещё один (Иван Курагин, естесственно, за бойца не считался).

Так, думая каждый о своем, мы прошли к маленькой комнатке, даже, скорее, квадратной нише, метров трех в глубину и темным полом; нише, потому что комната подразумевает наличие четырех стен, а здесь одна стена - к нам - отсутствовала. Мне приказали повернуться и стать на пороге. Я выполнил приказ. Из-за спины потянуло страшной вонью.

– Шаг назад!
– скомандовал Николай.

Я оглянулся все же,но тут кто-то (может быть сам Виталий Буров, да) ударил меня ногой в живот. Опытный наемник уже не раз (наверное) проделывал подобное. Я подумал об этом вскоре.

Потеряв равновесие, я падал. И падал долго, ожидая болезненного удара об пол.

Ничего подобного.

Глубина колодца - а это был колодец, сложенный из стандартных бетонных колец, - состовляла метров пять-шесть. И я не ударился об пол; я мягко погрузился во что-то мокрое, липкое и ужасно, омерзительно вонючее. Такую вонь я ощущал лишь на войне и то однажды. Тогда... Да что там, сейчас я просто задыхался. А сверху светили фонарики: мои палачи хотели насладиться безвозвратной определенностью моего положения. То есть, безвыходностью моего отчаяния.

Свет фонариков осветил то месиво, в котором я сейчас пребывал. Все прежние, сброшенные до меня тела составляли мне опору. Все давно и недавно мертвое. И скользила их плоть под ногами, чавкала, - скользила и расползалась подо мной...

– Ну как ты там? Хорошее соседство? Тут и крепостные тоже есть.

Они не дождались ответа. Я лишь выблевал съеденное за день, добавив новый нюанс в ту гамму запахов, что испарялось сквозь меня.

Тут сверху лязгнуло и стало так темно, что это отрезвило... Мой зашкалившийся от неожиданности мозг смог вновь взять на себя бразды правления. Я немедленно уперся ногами и плечами в стены и пополз вверх, по сантиметру передвигая подошвы туфель и елозя лопатками по жесткому бетону. Ничего трудного в этом не было, занятие для подростков. Только дети и подростки полегче, а взрослому, особенно такому тяжелому, как я, приходилось не в пример больше прилагать сил. Подошвы, потоптавшись в содержимом внизу, скользили. В какой-то момент я едва не грохнулся обратно вниз. Но удержался. Тонкая ткань костюма и рубашки не спасала от шероховатостей бетона, и скоро вся впина покрылась многочисленными ссадинами и царапинами от ерзания по камню. Чем дальше, тем сильнее. И больнее. Я чувствовал, как спина стала кровоточить. И все же, я продвигался вверх, от напряжения закрыв глаза. Я не хотел смотреть вверх, не хотел высчитывать смутные метры до спасения, не знал, сколько одолел, и потому неожиданный толчок в лоб заставил меня содрогнуться от неожиданности... нога соскользнула, я попытался выправиться... но ужо летел вниз, обратно в гниющее месиво похороненных до меня.