диване, затылком оперся о спинку и запел ни с того, ни с сего:

– Выстрел грянет,

Ворон кружит.

Мой дружок в бурьяне

Неживой лежит.

Призадумавшиеся поначалу Алик и Казарян рванули припев вместе с ним:

– А дорога дальше мчится,

Кружится, клубится,

А кругом земля дымится,

Родная земля.

Эх, дороги.

Пыль да туман.

Холода, тревоги,

Да степной бурьян.

Виктор, не знавший древней песни, хоть и с опозданием (подхватывал

слова, вдруг выскакивающие в зыбкой памяти), но подпевал. Прикончили

песню. В полном молчании смотрели, как старательный Виктор разливал по

пятой. Не чокаясь, выпили. Алик изучил пустую семидесятипятиграммовую

рюмку на просвет, повертел ее за ножку и с сожалением поставил на стол.

– Вместо тоста, - сказал он.
– Почему вы, фронтовики, вернувшиеся

победителями с великой войны, не были допущены к власти? За все сорок пять

лет ни один из вас не был в числе тех, кто правил страной.

– Просто нас слишком мало вернулось. И не самых лучших, Алик. Лучшие

– полегли.

– Не скажи, не скажи. В науке, литературе, искусстве, кинематографе

твое поколение определило целую эпоху.

– Пока мы воевали, наши шустрые тыловые одногодки заняли все места.

Вот и все.

– Если бы. Места были, но вас на эти места не пускали. Все боялись,

боялись вашей жажды немедленной справедливости, боялись вашего твердого

понимания, что такое хорошо и что такое плохо, боялись вашей ярости и

вашей неуправляемости. Виктор, сдавай по следующей. Выпьем за

неуправляемость Александра Смирнова.

Но выпить не успели. Зазвенел непривычным своим звоном ручной дверной

звонок - непреходящая гордость барахольщика Спиридонова. Алик встал было.

– Обожди, - остановил его Смирнов. - Хотите скажу, кто там, за

дверью?

– Думаешь, он?
– спросил Казарян.

– Он, - уверенно подтвердил Смирнов.
– Иди, Алик, впускай генерала

Ларионова.

Генерал Ларионов (в штатском) вошел в гостиную, увидел стол, спросил,

не здороваясь:

– Выпить поднесете?

– Поднесем, - пообещал Смирнов, а Казарян поинтересовался:

– Что ж не поздоровался с нами, Сережа?

– Так ведь вы руки не подадите, - свободно ответил Ларионов.

– Это уж точно, - подтвердил Смирнов. И Виктор: - Налей-ка ему.

Стакан.

Алик подставил к журнальному столу еще одно кресло, и Ларионов

уверенно уселся. Придвинул к себе стакан, подобрал закусь. Четверо

внимательно наблюдали за его действиями.

– Что ж не спрашиваете, зачем я к вам пришел? - спросил, прерывая

раздражавшее его молчание, Ларионов. Хотел, чтобы к нему относились

серьезно.

– А чего спрашивать?
– ответил Смирнов.
– Выпьешь, и сам расскажешь.

– Ты как всегда прав, - подтвердил Ларионов.
– Расскажу.

Питух он был никакой. Для форсу опрокинул стакан одним махом, но не

сумел как следует придержать дыхание, и оттого, закашлявшись, допустил

водку гулять по пищеводу сюда-туда. От нечеловеческих усилий загнать дозу

сорокаградусной в желудок слезы выступили на его страдальческих глазах. Но

загнал-таки, вздохнул освобожденно, откусил огурец и, жуя, смахнул

ладошкой набежавшую слезу.

– А еще генерал, - осудил его неумелость Казарян. - Разве генералы

так пьют?

– Генералы так не пьют, - согласился Ларионов. - Генералы пьют из

деликатной посуды.

– А за что тебя в отставку, Сережа?
– поинтересовался вдруг Алик.

– Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.
– За Ларионова ответил