лучше - посещаем дорогих наших друзей. Я трясу Голубева, Виктор, Федоров

за тобой, а ты, Рома, займешься Бартеневым.

– Каким Бартеневым?
– не спросил - ахнул Виктор.

– Режиссером твоим, Виктор, - объяснил Казарян.
– Дурачком-всадником

на белом коне.

Ровно в девять утра, игнорируя вопросы привратницы, Смирнов миновал

вестибюль-оранжерею, поднялся в лифте на шестой этаж и позвонил у нужной

ему двери.

Открыл сам Семен Афанасьевич. Был от в стеганом шелковом халате, и

пахло от него яичницей: недавно проснулся, завтракал сейчас.

– Чем могу быть полезен?
– сказал он строго.

– Многим, - приветливо откликнулся Смирнов и представился, будто не

ведая, что собеседнику все известно о нем: - Полковник МУРа в отставке

Смирнов.

Руки он Голубеву, правда, не подал. Не желал ручкаться и тот, ответно

представляясь:

– Полковник государственной безопасности в отставке Голубев. Слушаю

вас.

– В дверях?
– поинтересовался Смирнов.

– Прошу, - вынужденно пригласил Голубев и царственным жестом указал

на кресла в холле. Уселись, по стариковски усаживаясь надолго. И повторно:

– Слушаю вас.

– Запалил я тебя, Сема, с двух концов запалил, - ласково сказал

Смирнов.

...Виктор, развалясь, сидел в привычном уже для себя кресле и

рассматривал квартирку-бонбоньерку. На Диму он не глядел, неинтересно ему

было на него глядеть. Дима, устроившись напротив, был тих и потерян:

ничего хорошего он не ждал от Виктора и от жизни. Виктор наконец остановил

блуждающий свой взор. На фотографии остановил.

– Зря ты эту фотографию в открытую на стену повесил, - сказал он

Диме.

– Это почему же?

– Мужичок-то, который лошадку под уздцы держит, исчез бесследно.

– А я здесь причем?

– Я как раз и хочу узнать в подробностях: причем здесь ты.

...Казарян вошел в битком набитую холуями режиссерскую комнату

съемочной группы и - патриарху все позволено - невежливо распорядился:

– А ну, все отсюда! Мне с вашим режиссером один на один поговорить

надо!

Холуи разом посмотрели на своего режиссера - как, мол, быть? - но

режиссер на них не обращал внимания. Он улыбался Казаряну. Холуи вымелись.

– Излагай, Суреныч, что надо, - предложил режиссер.

Казарян уселся за его стол (режиссер, как большой художник, валялся в

кресле), смел со столешницы тыльной стороной ладони только ему видимые

крошки и спросил грустно:

– Дрюня, ты - дурак?

– Хорошо начинаем разговор, - отметил режиссер.

– Закончим его еще лучше, - пообещал Казарян.

Семен Афанасьевич Голубев, слушая Смирнова, то собирал свой роток в

куриную гузку, то, не раскрывая губ, раздвигал его в идиотское подобие

улыбки.

– Ты же профессионал, Сема, зачем же надо было так следить на

квартире Олега?
– горестным вопросом определил главную промашку своего

собеседника Смирнов.

– Не было никакого журналиста, и, следовательно, моей ошибки не было,

– раскрыл свой нервический рот Голубев.
– Разговор ни о чем, милиционер.

– Ошибаешься, Сема. Журналист был потому, что в редакции газеты

имеется вариант его статьи, в которой, как гипотеза, рассматривается

существование организации, сильно смахивающей на вашу. Ну да, Олег -

перекати-поле, человек без корней. Но не бомж, столь любимый вами

человеческий тип, Сема. Так что был журналист Олег, и есть его статья.

Стоит только всерьез начать разматывать гнусную историю его ликвидации, и

эта история вкупе со статьей станет сенсацией для демократической прессы.

– А ты еще спрашиваешь, зачем я наследил, - усмехнулся Голубев.

– Лично самому идти надо было?

– Нет у меня людей, которые могли бы квалифицированно с бумагами