В Орехово-Борисово занесла Пронина нелегкая творческая судьба. Первой жене он оставил машину, второй - несовершеннолетнего сына, а третьей квартиру. И оказался на старости лет обременен алиментами и долгами, в которые влез при размене последней, большой, квартиры на две маленькие. Романы, которые еще недавно обеспечивали Глорию безбедную неспешную жизнь, отдых за границей, шашлыки и коньяк, эти романы после переворота 1991 года приносили все меньше и меньше денег. Известный писатель-детективщик вспомнил, что в юности закончил строительное училище по специальности "плиточник-паркетчик". Именно благодаря этой специальности он не загремел после призыва в армию на Кольский полуостров, как некоторые его земляки, а очутился в Москве. Все три года службы ефрейтор Мокренко отделывал дачи и квартиры генералов, а потом с помощью одного из заместителей начальника ГлавПУРа, которому "строил" ванную с бассейном, поступил на факультет журналистики. Теперь же Глорий Георгиевич время от времени шабашил в строительной бригаде "Ух", куда, кроме него, входили поэт-маляр и драматургплотник. Втроем они весьма успешно боролись с инфляцией, беспределом цен и падением престижа писательского труда.

– Приходим, - выскребая яичницу с тарелки, повествовал писатель на кухне у Толмачева.
– Хоромы приличные, за сто квадратов. А ремонт средний, нам троим - на день работы. Ну, на два, если с большими перекурами - для обоснования гонорара. Появляется хозяин. Как глянул я - чуть в обморок не упал. Секретарь Союза писателей! Бывшего, конечно. И начинает этот вождь советских писателей рыдать. Мол, много запросили за ремонт. Ну, говорю, довели родину до ручки, ваше сиятельство?

Один лауреат шабашку строгает, чтобы без хлебца не остаться, а другой жмется, как последний пролетарий. А у самого в ванной можно цех открывать по производству пенициллина - все стены в плесени.

И это вместе с плесенью в ванной комнате лауреата Ленинской премии есть ваша новая Россия? Про которую вы так прочувствованно пели в открытом письме президенту с хором прочих подписантов?

Пронин допил из стопки, закурил.

– Ладно, говорю, утрите сопли. Сделаем ремонт за вашу цену. Из уважения к Ленинской премии, которую вы так бездарно промотали на конверты для открытого письма. Я даже готов забыть, как вы зарубили мне зарубежную поездку.

– Проявили, значит, великодушие, Глорий Георгиевич?
– подмигнул Толмачев.
– А газеты иронизируют, что вы, писатели, весьма не любите друг друга.

– А кто сейчас кого любит? Один торгаш готов другому торгашу глотку перекусить. Политики друг из-под дружки кресла вышибают. Бандиты средь бела дня разборки заводят - с применением автоматического оружия. Армяне не любят азербайджанцев, абхазы - грузин. А русских, по-моему, так все ненавидят. Писатели, по крайности, еще не начали убивать собратьев по перу. Только ихние чучела жгут. Сделают, например, чучело Евтушенко - и в огонь его, болезного...

– Да, - согласился Толмачев, - на фоне остального беспредела это говорит о гуманизме нашей литературы, о высоких нравственных принципах мастеров культуры, духовных вождей нации. Знамя гуманизма в надежных и чистых руках!

– Аминь!
– подытожил Пронин.
– И знамя в надежных руках, и чучела. Самое время выпить за гуманизм. Давно мы за него не поднимали стаканов...

Под окном взревел мотор, завизжали автопокрышки и гулко раскатилась короткая автоматная очередь: та-та-та-та...

– В полвторого ночи пуляют, - покачал головой Пронин.
– Ладно, мы хоть выпиваем, а остальные почему не спят? Почему они под нашими окнами развлекаются, козлы?

– Потому что перекресток, - пожал плечами Толмачев.
– Очень удобно. Пострелял и слинял.

Давайте закроем форточку, если вас шум беспокоит.

– Закроем, откроем...
– пробормотал Пронин, покачиваясь на табурете. Кстати, я тут на днях открытие открыл. Исключительно для внутреннего употребления. Открытие, так сказать, филологического... а может, логического плана. Хочешь, Николай Андреевич, расскажу?

– Если филологического плана, то не нужно, - поморщился Толмачев. Лучше начните с логического. Я в филологии ничего не смыслю.

– Я тоже, - признался Пронин.
– Но это к делу не относится. Ты песню такую слышал: "Распрягайте, хлопцы, кони"?

– Слышал.

– Ее классический вариант исполняется распевно. Вот так: "Чи не выйде та дивчина рано вранци по воду... она ростом невеличка, ще и годами молода..." И так далее. А теперь - ахтунг! Внимание!

"Руса коса до пояса, в коси лента голуба". Руса! Запомнил? Поехали дальше. Эту же песню кубанский казачий хор исполняет в другом темпе, живей, на плясовой манер: "И-эх, руса коса до пояса, в коси лента голуба!" А потом идет припев, который отсутствует в каноническом тексте: "Ма-ру-ся! Раз, два, три, калина, чорнявая дивчина в саду ягоду рвала!" Ну?

– Что - ну?
– помотал головой Толмачев.
– Весь дом перебудили, Глорий Георгиевич. Неудобно! По-моему, у вас не только с филологией напряженные отношения. Есть еще такое понятие - музыкальный слух.

– Да ладно!
– перебил Пронин.
– Ты суть ухватил? В куплете - руса коса, а в припеве - чорнявая дивчина! Понял? Вот это и есть мое открытие.

Таким образом, текст, который исполняет кубанский хор, вторичен. Припев появился позже, без увязки с основным текстом. Канонический же текст создавался скорей всего в северных областях Украины, где много русых людей. И там идеалом женской красоты была, наверное, русая коса. А кубанцы, потомки бродников, то есть хазар и запорожских казаков, которые ассимилировали некоторые тюркоязычные этносы, почитают черные волосы. Подсознательно это появилось и в припеве.