– Договорились. Живи, Паша, живи, друг.

Пока живи...

На всякий случай он возвращался к себе кружным путем - через пустырь и проулок. Да еще минут десять, затаившись, осматривал тылы через очки ночного видения. Хвоста не было. А может, Паша Фанера обленился вконец на новой работе.

Акопов поднялся в аппаратную в самом скверном расположении духа. Надо было связываться с Савостьяновым и не хотелось выдавать Пашу как источник информации.

– Явился, слава Богу!
– сказал Борис.
– Я уж думал - тебе в генеральском подвале почки полируют сапогами. Одного ты классно завалил. А второй где?

– Убежал, - буркнул Акопов.
– Что тут удивительного? И на старуху бывает проруха. Как там наши гости?

– Гости - в жопе гвозди... Гудят вовсю, аж завидно! Про ямщика запели.

Да, песнопения на даче Антюфеева были слышны и без спецаппаратуры.

24

"Оборотной стороной завоеванной нами свободы, а точнее - жуткой карикатурой на свободу стал правовой нигилизм. "Всем все можно". Для самых немыслимых в правовом государстве действий даже не требуется особого политического влияния - достаточно обладать особой наглостью. Такая язва грозит разложением и гибелью общества. Первоисточником ее стала гибель старого, бюрократического государственного порядка при недостроенном новом, демократическом. Но сегодня действует и другой источник правового нигилизма: он распространяется с верхних этажей самого государства".

О. Лацис.

"Сорокалетие несбывшихся надежд".

"Известия",

1993, 25 сентября.

– Нет, - с сожалением сказал Толмачев.
– Не смогу.

– Я ведь рядом, три остановки на метро, - сказала Полина.

– Ну, прости, - сказал Толмачев.
– Торжественно обещаю: закончу этот чертов доклад - возьму неделю отгулов. И мы с тобой устроим маленький медовый месяц.

– На неделю?

– Да, на целую неделю.

Полина подышала в трубку и сказала:

– Ладно, ловлю на слове. А я подожду. Всю жизнь ждала - еще немного подожду.

Толмачев осторожно положил трубку. Он сказал Полине, что страшно занят докладом о состоянии флоры Подмосковья. Мол, такое задание дала Российская академия наук Институту химии растений.

Поднял глаза и увидел на полке желтую брошюру с выжимками из Солженицына и прочих передовых авторов. Книжка называлась "Жить не во лжи".

Толмачев засмеялся и повернул брошюру титульной обложкой к стенке.

– И какою-то фатою Альба бережно укрыла Богородицы чего-то, забормотал он.
– И все шнуровки распустила... Сон разума порождает чудовищ.

Длительный звонок в дверь прервал его экзерсисы по Фейхтвангеру. Толмачев решил не открывать, но в дверь ухнули крепким кулаком, и трубный голос возвестил на весь дом:

– Я знаю, химик, ты дома!

Толмачев подошел к двери, заглянул в глазок.

Великий писатель земли русской, друг собак и гуманист-просветитель Глорий Георгиевич Пронин величественно качался в коридоре. Килевая и бортовая качка его мощного корпуса сопровождалась переливчатым звоном так звенят колокольцы в финале оперы Михаила Ивановича Глинки "Жизнь за царя". До недавнего времени она шла под названием "Иван Сусанин".

Делать было нечего. Толмачев щелкнул замком и посторонился.

– Я тут затарился, - сообщил Пронин, потряхивая сумкой из пестрой плащевой ткани - подобные сумки среди бомжей и алкоголиков именуются "папины трусы".

– Хорошо затарился, - печально вздохнул Толмачев.

– Просто замечательно, - согласился Глорий Георгиевич, целеустремленно прорываясь мимо Толмачева на кухню.
– Будем пить, раз не дают отдохнуть по-человечески.

– Кто не дает?
– спросил Толмачев, покорно доставая боевые стопки зеленого стекла.
– Уточните, пожалуйста.

– Наше родное сучье государство, - уточнил писатель.
– Я ведь раньше все время на море отдыхал, в домах творчества... Стопки убери, давай стаканы. Почему творчества, спросишь... Это крымское розовое. Сто лет не пил. Мы с него и начнем.

Писатели и тут решили повыеживаться. Ты штопором попробуй... Обрати внимание: не дом отдыха, а Дом творчества. Пробку выкинь - не выдохнется, не успеет. Как будто писатель - существо надмирное и в отдыхе не нуждается. Все, значит, отдыхают, а он, бля, творит! Творит - в виду моря и обнаженной натуры...

Пронин истово опрокинул в рот стакан крымского розового, крякнул, утерся ладошкой.

– Да-с. Наши дома творчества стояли по всем теплым морям. Выстроенные, между прочим, за счет писательского союза. Там и моя трудовая копейка зарыта. И что имеем? В Пицунду поехать не могу - грузины с абхазами разбираются, кто из них самостоятельнее. Хотя, между нами... Да-с. В Юрмалу тоже не могу. Заграница, бля! Полмиллиона свободных латышей, и все поголовно в белых национальных штанах, вышитых крестиком. И в Крым дорожка заказана. Опять заграница! Обложили шавки русского медведя... А как проснется? Я бы с полным правом мог потребовать украинского гражданства, потому что, между нами, какой я русский...