Ирина сразу погасила папиросу, словно приготовилась заполнить анкету.

– Ой, замечательно! Просто замечательно. Спасибо.

– Как работа? У вас там один княгини и графини бывшие. Авель набрал аристократок, а на самом деле - курятник. Никакого роста. Бросай. Иди учиться. Куда хочешь?

– Я не знаю...

– Я знаю. Ты в театре хочешь работать. Учись на театральном.

Ирина обедать не осталась, не терпелось порадовать мать и тетку. За обедом он сказал:

– Там семейка гнилая. Одни эсэры и меньшевики.

– Ну и что? Ирина-то причем?

– В том-то и дело, что ни при чем. Это ж надо, чтоб у Каллистрата и Юлии родилось существо, которое кроме тряпок, театра и шаромыжников ничего не признает. Ты тоже хороша. Нашла подругу. Неужели интересно сплетни ЦИК-а слушать? Она и тебя курить научит.

– Сплетни слушать действительно неинтересно, а курить можно научиться и у тебя...

– Ты никогда не смолчишь. Пришел муж усталый с работы, ворчит, ну смолчи, послушай, что он скажет, спроси, когда он в Сибирь собирается, как идет чистка московского аппарата.

– А я не понимаю, почему его надо чистить.

– Потому что у них неясная постановка вопроса о правой опасности. Они - главная опора бухаринской группы. Кстати, твоего Бухарина осмеяли на комиссии пэбэ. А Зиновьев по телефону женушке своей рассказывал, как Рютин, Угланов пришли к нему, мол, как нам действовать дальше, а он, - улыбка, расплакался. Говорит: "Я чувствую себя буквально обмазанным с головы до ног говном", и опять в рев, так они и не получили никакого совета.

– Подожди. Я не поняла. Зиновьев, это рассказывал по телефону, как же...

– Это неважно. Важно вот что. Ты превращаешься в бабу. Посиделки с Ириной, няни, дом, немножко попечатала, пошила, проверила у Васи уроки. Наденька, машинистка.

– Мне самой надоело быть машинисткой.

– Вот и иди, учись. В Промакадемию - мило дело, - он встал.

– Подожди, я хотела с тобой поговорить о Васе, о Яше.

– Мне некогда на эту ерунду тратить время, - пошел к двери.

– Тебя не интересует ни семья, ни дети.

– Пошла на хуй!
– бросил, не обернувшись.

* * *

– Расскажи о своем брате подробней.

– О каком?

– О том, кто болен. Какой он?

– Федор очень застенчивый и очень одинокий. Некрасивый, нет, глаза красивые... Неопрятный. До болезни он был гардемарином. Писал пьесы, статья, учился на математическом факультете. Любит моих детей.

– Твоих - родных, так надо понимать.

– Да. Именно так. У него бывают просветления. Например, он мне помогал готовиться к экзаменам.

– Ты учишься?

– Да, на химическом факультете. Моей специальностью будет вискоза.

– А Федор?

– Работает на фабрике. Забыла еще об одном мальчике. Очень хороший мальчик, живет с нами, отец умер, а мать - директор фабрики, очень занята. Федор работает у нее на фабрике.

– Как ты думаешь, от чего он заболел?

"Господи, неужели в этом кафе, заполненном нарядными жующими и пьющими людьми, под звуки джаза можно рассказать, что происходило в Царицыне..."

– Вы ведь видели Гражданскую, даже участвовали, а он в девятнадцать лет был начальником Особого отдела.

– Представляю, скольких он расстрелял, виновных и безвинных, от этого можно сойти с ума, ну, а твой пасынок тоже воевал на Гражданской?

– Он был мальчиком и жил в Грузии. Его мать умерла, когда он был грудным младенцем, и его растила тетка.

– Если хочешь, можешь называть меня "на ты".

– Не хочу и не могу.

Выпитое вино отдало не радость, а печаль, она жалела о своей ненужной откровенности и думала только, как поскорее уйти. Вид взбитых сливок с клубникой вызывал тошноту. В кафе уже было шумно, и джаз играл громко.

– Мне пора. Я привыкла рано ложиться.

– Первая неправда. Ты засыпаешь поздно, просыпаешься среди ночи и не спишь до утра. Просыпаешься от кошмаров и в первые минуты не понимаешь, явь это или сон, а потом у тебя начинает болеть голова.

– Пускай это так и есть, но я все равно хочу уйти.

– Хорошо. Сейчас пойдем.

– Я могу дойти до гостиницы сама.

– Здесь, - он подчеркнул, - здесь, так не принято.

Они шли через парк молча, но когда поднялись на освещенную площадку перед колоннадой, он сказал: