– Давай посидим немного, еще не поздно.

– Нет, нет, - испугалась она, - я не выдержу больше допроса.

– Хорошо. Я буду говорить в движении.

(Иногда его немецкий был слишком правильным).

– То, что ты называешь допросом - необходимо тебе. У нас с тобой только два пути: продолжить завтра наши сеансы или встречаться, как друзья.

– Есть и третий.

– Я понял. Но без моей помощи тебя ждет участь твоего брата.

– Я так серьезна больна?

– Ты еще не больна, но находишься в пограничном состоянии. Понимаешь граница, с одной стороны, одна жизнь, с другой - другая. Как твоя страна и Чехия. Впрочем, здесь тоже когда-то все изменится. Немцы обязательно заберут Судеты назад. Судеты - это край, где мы находимся. Это - Судеты, он обвел рукой площадь, - и это лучшее место в мире. Для меня. Я ведь чех. Не немец, не австриец, я - чех. Это для вас все мы были пленными австрийцами. Завтра утром ты пойдешь на массаж, моя ассистентка тебя проводит. Массажистка тебе понравится, если захочешь, можешь с ней говорить по-русски. У нее был русский муж, но он сбежал куда-то. Она ухаживает за моей матерью и убирает мою квартиру, захламленную квартиру холостяка.

– Мой крестный тоже холостяк, но он очень аккуратный. Иногда даже смешно до чего аккуратный, если что-то возьмешь в его доме или передвинешь, у него на лице просто страдания.

– Я его полная противоположность. Ты пьешь минеральную воду?

– Иногда.

– Надо пить. Крестовый источник, полтора литра в день, не меньше.

Они подошли к ее отелю. В открытые окна справа от входа видны были медленно кружащиеся пары.Там, в маленьком вестибюле, танцевали под патефон.

– Мой сосед по столу сказал, что танцевать очень полезно.

– Ты хочешь танцевать?
– он был изумлен.

– Я не умею.

– Слава Богу, а то я испугался. Ненавижу танцы, хотя это, конечно, лучше, чем стоять в очередях за хлебом. Завтра я заканчиваю прием в три. Я бы мог показать тебе старый монастырь или одно очень интересное место здесь неподалеку, или пойти в казино, русские ведь любят рулетку...

– Я не совсем русская.

– Правда!
– он сразу как-то очень молодо оживился.
– Я хочу угадать, подожди, подожди...

Швейцар разглядывал их с почтительном любопытством, и она пожалела, что затеяла этот разговор.

– ... в тебе есть красное, ярко красное, это не цвет коммунизма, это цыганский цвет.

– Правильно. А еще, кроме русской и цыганской, есть польская кровь, немецкая, украинская, грузинская...

– Ты уверена?

– Я знаю.

– Это же почти радуга, а все вместе - свет, луч. Вон там,за отелем "Веймар" есть маленькая улочка, называется узка, а на этой улочке маленький ресторанчик, только для своих со своим пивом, я опрокину кружечку, а ты только попробуешь, пойдем, цыганка, смотри, какая ночь, "Вы мне жалки звезды-горемыки...
– та-та-та - светло горите... вы не знаете тоски и ввек не знали..." Гете.

– Гейне.

– Нет Гете.

– Генрих Гейне.

– Иоганн-Вольфганг Гете, а может, Цедлиц, только не Гейне. Так принимаешь приглашение?

– Завтра. Спокойной ночи.

– Нет, я все-таки загляну на Узку улочку, а ты перед сном прими вот этот порошочек и будешь спать, как младенец.

– ... вы не знаете любви и ввек не знали" Гейне.

– Какая разница, тоски - любви, одно и то же, - он взял ее руку и, низко наклонив голову, поцеловал в ладонь.

* * *

Она сидит в приемной, между квартирой Ленина и его кабинетом. В дверях квартиры и кабинета, как обычно, стоят часовые, но она пришла не работать, ей обязательно нужно попасть в кабинет, и она занимает очередь в череде других посетителей. Их почему-то очень много, но все они незнакомы, и все на одно лицо. Что-то с длинным носом и очень черными бровями. И одеты одинаково - в темные косоворотки.

Лидия Александровна тайком делает ей знаки, чтоб шла без очереди, но ей неловко, к тому же очередь продвигается споро: человек входит и тотчас выходит, входит следующий. Она нервничает, что у нее нет с собой карандаша и бумаги, и она не сможет записывать, но попросить у Лидии Александровны почему-то нельзя.

Наконец, она входит в кабинет. Ленин лежит совершенно неподвижно, но глаза его смотрят осмысленно и недоброжелательно. Она вдруг забывает для чего пришла: то ли что-то взять, то ли что-то положить. Она в панике, тянет время и нервничает, зная, что долго ей здесь находиться нельзя, что в приемной ждут другие. Начинает медленно ходить по кабинету, чувствуя, как он неотрывно следит за ней маленькими блестящими глазками.

Пора уходить, а она не может, не может, не может вспомнить для чего она в этом кабинете. Чтобы скрыть замешательство спрашивает:

– А где рекомендация мне в партию? Я должна восстановиться, вы обещали похлопотать за меня.

Он глазами показывает на стол. Она подходит к столу и видит на нем единственный чистый лист бумаги. Она берет этот лист.

– Диктуйте, я запишу.

– Почему-то она знает, что может писать просто пальцем, потом это проявиться.

Он вдыхает глубоко воздух, шея его удлиняется, и он издает петушиный крик. Она выбегает в ужасе, навстречу ей Лидия Александровна, протягивает бокал, наполненный маслом. Она с отвращением отворачивается и видит, что приемная пуста. Она одна, и Лидия со своим бокалом исчезла тоже. Но она не удивлена, она знает, что все ушли, потому что увидели: она НИЧЕГО не взяла и НИЧЕГО не оставила в кабинете.

За окном действительно кричал петух. Он стоял, раскачиваясь, на краю маленького мраморного фонтана виллы напротив и с каким-то неистовством повторял свои прерывистые вопли.

Такое случилось впервые. Вилла имела нежилой вид, фонтан не работал, и она часто наблюдала, как черные дрозды спокойно пасутся на зеленом запущенном газоне. А тут такое грандиозное представление. Петух был очень красив: с длинным хвостом - султаном, с иссиня-лиловым оперением и ярко красным гребнем. Но торжеству его наступал конец - от отеля бежал швейцар, заранее размахивая руками. Петух не только ничуть его не испугался, а принял боевую стойку: растопырил крылья, увереннее утвердился на мраморном круге и вытянул шею по направлению к приближающемуся врагу. Но швейцар действовал хитро: из-за невысокой ограды он принялся швырять в петуха галькой. Один камешек попал, петух покачнулся и вдруг быстрыми мелкими шажками ринулся вперед к изгороди. Швейцар отскочил и пригрозил ему кулаком, но было ясно, что победа осталась за птицей. Петух издал клекот, явно выражающий что-то вроде: "Пошел вон! И чтоб больше никогда", нырнул в живую изгородь соседнего владения и исчез.